Димина любовь

Они встречались два месяца. Уже два месяца? Еще два месяца? Не каждый ведь день, по пятницам-субботам часов в восемь, чтобы в пятницу успеть «привести себя в порядок» — его слова — после работы. Ну а в субботу днем чтоб уж допоздна.

Про воскресный день он великодушно — тебе надо отдохнуть перед работой. Где, интересно, на какой такой работе можно так уставать в неполные двадцать восемь? Когда сил там столько, что и на другие дни недели хватило бы и еще осталось. Ладно. Он так за нее решил. И все-таки, два месяца чтоб узнать человека? Нереально. Вообще ненаучная фантастика. Но чтобы пожалеть кого — самое то. Она его за муки полюбила, а он ее за состраданье к ним. Шекспир, песня о доверчивом Мавре. На этом сходство заканчивается. Хотя, хотя. И Мавр доверчивый, и Дездемона. Идеальные шекспировские женщины доверчивые. Как основополагающее качество.

Как недостижимая мечта самого Шекспира, да? Ира, когда приходила к нему два раза в съемную квартиру, там все ее жаление и началось, у любой же мало-мальски нормальной, т. е. жалостливой, женщины сразу бы защемило — укрыть, обогреть. Холостяцкое жилье. Линолеумные плитки по всей квартирке. Ободранные, зацарапанные. И люстра вот, пластмассовые висюльки «под хрусталь». Богемия. Но чисто и такая чистота убогая. Лысо, как в казарме. Или в казармах продолжают еще клеить портреты девушек по стенам? Чтоб с утра глянул боец, а там портрет улыбающейся солистки группы «Блестящие»? И настроение тогда и служба легче. А без фоток по стенам лысо, как в приемном покое заштатной больнички. Плюс будуарные какие-то занавески из желтенького ацетата с волнистыми оборками. Ламбрекены.

Даже не кошмар, кошмар — это бесстилевое нагромождение. А здесь? Как просыпаться в этой халупе? В одиночку. Обои в розанах. Кто с какого похмелья создавал эту роскошь? По каким таким каталогам выбиралась посуда — кружки с котиками. Котики улыбаются. Кухонная дверь стеклянная, намертво залепленная нечетко пропечатанной японкой. Календарь за какой-то там тысяча девятьсот какой-то — ободрано — год. Склонные подмечать приметы, утверждают, что календари прошлогодние надо выбрасывать сразу ж, т. е. утром первого января. Чтоб ничто не напоминало. Чтоб кануло.

В вечность, не в вечность, но в мусорку. Чтоб ничего не тащить с собой в новую жизнь. Так что квартирка не сказать, чтоб располагала, да и вел он себя там, как посторонний, а сам взрослый мужик, сороковка. А по виду — школьник, выпросивший ключи у одноклассника, пока родители на даче. Встревоженный. И тревога ей передавалась, тем более что он смутно так давал понять, оглядывался поминутно на дверь, прислушивался, что в дверь может постучать прошлое в виде его бывшей, склонной к скандалам, сам говорил, мордобою и разборкам, жене. Прям вот запугал ее рассказами о своей бывшей, полной страданий жизни. Поэтому лучше так — приходи завтра ко мне в гости.

Лучше уж не здесь слушать робкие комплименты и пить чай из кружек с котиками. И такое предлагает молодая холостячка, у которой и подруг то раз-два и обчелся, т. е. без привычки собирать хотя бы подруг на чай с тортом. А она вон так смело — пригласить в гости мужика. Значит, в первую очередь, это немалые денежные траты. Потому что обстановка жизни одинокой женщины все-таки обыденная, а мужик в гостях — праздничек. Поэтому начинается лихорадочный закуп какого-то барахла вплоть до: свечи ароматические; освежители воздуха двух видов — яблоко и хвоя, хвоя поглощает табачный дым, он курит, ему будет приятно, что в комнате не пахнет бычками; новые полотенца х.б.; новый комплект постельного белья, ну рискнула, что-то такое по мозгам — в красную и зеленую полоску по синему полю. Спать на таком разноцветье — гарантированная бессонница. Плюс кое-что из исподнего.

Подробности опускаем, но денежки такие выложены, что на ценник можно смотреть только зажмурившись. Далее — предметы личной гигиены, мыло. Не обычное детское, к чему привыкла, а в шесть раз дороже. В семь. Приятная стойкая отдушка — советовала продавщица, заманивая, к транжирству призывающая, как цыганка, почуявшая клиентку-лохушку. Ох как ее развели в том магазинчике.

Пришлось еще и деньги с книжки снимать — копила. Неизвестно на какую бытовую технику копила — все надо. А здесь, как легкоатлетка бежала домой, выгружала пакеты, и по новой. И это не говоря о том, что продукты плюс праздничные, не какая-то там картошка, колбаса докторская, кофе растворимый. А чтоб в супермаркете, чтоб просроченную дрянь покупать за такие взбесившиеся цены, что уже похоже на запой. Кассирши смотрели с жалостью, видно искренне жалели ее, хотелось предупредить: «Девушка, не берите вы у нас эти банки, пройдите лучше вон туда, за угол, на трамвае две остановки, там все то же самое, но в три раза дешевле. А ей хотелось, чтоб среди огней и блеска. Как в зарубежном кино. Кино ведь только и было в ее жизни. Сесть перед телеком, на коленях тарелка с макаронами, залитыми кетчупом, сверху сыр на терочке. Соус болоньезе. И пока голова способна переварить эту жвачку, а наутро спроси, про что кино — не вспомнишь.

Вот такая история встречи Оли и Димы. Он же при ней разговаривал по телефону с хозяйкой халупы, хозяйка решила поднять цену за жилье, он хозяйку совестил, упрашивал, а Оля, что она сама не хозяйка, решительным голосом — никаких съемных квартир, живи у меня. И быстро так все перевезли, хозяйка одумалась, пошла на попятную, типа пошутила. Все остается по-прежнему. Но поздно, Рита, пить боржоми, жилец съехал и даже пол помыл напоследок, воспитанный так-то. И кто-то там сейчас проживает за желтенькими будуарными занавесками, под взглядом смешливой японки образца тысяча девятьсот какого-то года.

И Дима такой благодарный, слезки капают, капают, особенно когда знаки внимания из еды и мелко-бытовых пустяков. Тапки ему купили, еще чего по мелочи, чтоб уж совсем как дома. Потом вошло в привычку одежонку ему высматривать с каждой получки, т. е. получается, Дима работает на свою одежонку, а Оля на все остальное. Но Дима строгий в этом смысле — чтоб уже теперь никаких супермаркетов. Что за бестолковое отношение к заработанному? Стали еженедельно по выходным по рынкам искать, где лучше и цены. Хорошая жизнь, да. Кушаем вкусно, спим на чистом. Обсмеял ее необидно насчет тех полосочек на подушках и матрасах. Так и стала с ним советоваться.

И на пользу самой, у него ведь опыт богатейший в том смысле, что все подмечает, делает выводы, вот так сказал, что волосы тебе лучше не зализывать, а челочку постричь и высветлить что ли. Послушалась. И прямо вот: другое лицо и глазки появились синенькие, и ротик. Прелесть что за девушка Оля получилась в руках мастера. А время-то идет, и живут эти два человека как голубок и горлица. Но, здесь всегда это но, потому что вступает тема судьбы. А это прошлое, которое только кажется сном, а на самом деле всегда с нами. А уж, тем более бывшая жена. Вот эта жена встретила кого-то из знакомых, те ей взахлеб — а ты знаешь, что Дима твой? И подробный рассказ про Олины щечки, ротик и особливо про челочку. Получатся, что молодая прекрасная женщина полюбила Диму, и живут они прекрасно, и Дима ни в чем таком не нуждается, ни в чем от бывшей жены.

И у этой жены, естественно, возмущение на этого Диму, бывшего мужа, и ей, конечно, неприятно, что ею пренебрегли. Хотя она сама была инициатором разрыва отношений. Но одно дело — она решила, другое дело он. Тем более что у этой женщины разладились отношения с одним мужчиной, на которого она рассчитывала, что они сойдутся в совместном владении одного предприятия, потому что на одной жилплощади, как раз вот сразу после того, как отчалил Дима, они сошлись. Оставалось только объединить капиталы, а мужик ни в какую, заупрямился, и потом вообще выкинул коленце — потерялся в какую-то мифическую командировку. Вообще потерялся, и те же знакомые говорили — никуда не уехал, здесь в городе тусуется с какой-то рыжей, крашеной. До свидос. Эта женщина, которая бывшая Димина жена, Ирина Николаевна звать, почувствовала вот так, что земля из-под ног.

Потому что капиталы — капиталами, но у нее же страсть была. Она серьезно хотела пойти замуж по новой любви. А ее, значит, на какую-то рыжую, крашеную. И это при том, что Ирина Николаевна сама рыжая и крашеная. И чего тогда надо, тем более что знающие люди сказали, что там девушка вовсе не юна, как тюльпан, а наоборот, какая-то его первая любовь, чуть ли не в одном классе учились, т. е. изрядно уже старая и какой-то чуть ли у нее уже внук имеется. Конечно, обалдеешь от таких новостей. Потому что столько всего строилось, этот фундамент под будущее здание, чтоб там замок любви стоял.

А ее выгнали из жизни, ничего не сказав. И она буквально завяла, тем более что к собственной дочери вязаться бесполезно, она живет отдельно, у нее свой институт и своя жизнь и непростые отношения молодости с молодостью, и если мать не знает, как жить, чтоб не больно, то что говорить о дочери. Поэтому — мама, отстань и разбирайся сама в своей жизни. И не надо было папу выгонять. И это, получается, дочь дала матери направление, в котором нужно выдираться из этой чащи страданий. То есть вы, мама, конечно, имеете волю на свои чувства оскорбления, но со мной не обсуждайте, пожалуйста, проступки вашего несостоявшегося любовника. Прямо так и сказала матери, глядя в глаза.

И лучше подкиньте мне денежек на покупку... Шел список. Так что маме этой и поговорить не с кем. И она заболела. И тут как раз на улице встречает своего бывшего мужа, а она, натурально, в аптеку плетется, а он ей на дороге, а она, натурально, говорить не может, больная от переживаний. А бывший муж — это все-таки родной человек, поэтому он и в аптеку сгонял — ты сиди здесь на лавочке, я все сам. Он ее под белы рученьки до квартиры. А там ей совсем заплохело, так часто бывает — человек терпит, терпит, а потом окончательно с катушек сходит. И она начала плакать и вслух каяться, и на колени перед ним бухаться — прости, прости. И все взаправду. И муж Дима этот, который от жены всегда слышал только четкие указания и в лучшем случае снисходительный тон, увидел слезы и без всякого кокетства рассказ о судьбе-злодейке. И кто бы, интересно, на его месте, вышел из комнаты и тихо закрыл дверь, когда она немножко успокоилась и уснула наконец, хотя спать не могла уже много дней и все вскакивала и лихорадочно за сигарету. Хотя до этого никогда не курила.

И вот здесь можно было бы поставить титр «конец», потому что он же там остался, Дима. Вообще-то, все логично: мужик поддержал в трудную минуту женщину, не чужого человека, и то, что Оле он чего-то там скороговоркой, какие-то обещания и слова — ты понимаешь, я не могу ее оставить и т. д. И Оля чего-то шелестела в трубку, соглашалась, да, нельзя бросать женщину, у которой давление скачет и скорую пришлось вызывать. Там же, правда, никто не ломал никаких комедий. Про Олю сразу приходится забыть, то есть не напоминать себе поминутно, что была какая-то Оля, с которой прожито фактического времени несколько месяцев, а это мало по сравнению с тем, сколько всего было у него с Ириной Николаевной. И еще дочка со словами «наконец-то». Так началось воссоединение. И еще замужество дочери и много-много этих «еще», всякие, например, праздники, столько одних дней рождений всех знакомых, замучаешься перечислять. Ходили же, покупали подарки, еще другие праздники, еще ремонт делали, в отпуск ездили. Вон как жизнь разнообразно можно устроить.

Только вот одно, когда Дима этот оставался с глазу на глаз с Ириной Николаевной, они оба как-то отводили глаза. И не потому, что глупые, двух слов связать не могут, но как будто у них позади какое-то общее преступление, как будто они на дороге зайчика задавили и сделали вид, что это был не зайка, а вообще неживое существо, пакет с мусором. И годы наматывают свое, наматывают, и эти двое несчастных, не связанных уже ничем людей, так устали друг от друга, что неудивительно, что сама Ирина Николаевна предложила — давай расходиться, что ли. Без истерик, без надрывов. Нормально, как два товарища сели, поговорили спокойно. И когда Дима все услышал, все понял, что его отпускают, что все — на свободу с чистой совестью, он прямо вот кинулся к Ирине Николаевне, захлебываясь рыданиями. Он плакал, она его успокаивала. А он все не мог уняться и благодарил, благодарил. За что? Да за то, что срок скостили. Видно, за примерное поведение. Амнистия.

И они нормальными такими делами стали заниматься: квартиру нормально разменивать, без воя и без мелочной дешевки суетливого дележа вилок-ложек. А Ирина Николаевна еще и помогал ему выбирать лучший вариант размена. Могут же люди нормальными людьми стать. А нормально — это когда понимание и сочувствие. Твои нужды, мои нужды. Человеческие существа. Чуткость. Просто натуральный спокойный рай на земле. Про Олю Дима старался не думать, потому что вина его заливала, как кипятком. А кому охота добровольно идти на эту муку, чувствовать себя свиньей — что правда, что поддонком — что неправда. Он просто грезил, мечтал, во время своих бессонниц о случайной встрече, думал, что, понятно, что нет уж прежнего, прежней Оли с восторгами и любовью. Кто там кого ждет на этой земле, всем неохота и некогда. Другие люди. Другие интересы. Но так мечталось, хоть увидеть украдкой.

В общем, пока они с Ириной Николаевной квартиру меняли, и он обустраивался на новом месте, был занят — понятно. Но когда уже и мебелишку завез, не говоря о ремонте, когда все на месте, вплоть до того, что чай заварил, вот — сиди пей чай, смотри телевизор, читай газету, он вдруг лихорадочно стал по квартире ходить, чего-то перебирать на столе. Эти газеты с программкой телевидения, сердце бухало в груди, стукало в горло, отдавало в виски. Короче, рванул мужик на улицу и быстрым шагом, бегом, запыхался, сердце вообще зашлось, все не хватает дыхания, сдохнет тут. Но вдруг на последнем рывке...

Всего хватило — отваги, смелости, решительности. Сказал же классик на все времена: «Слава храбрецам!» Дверь открыла Оля, рядом стоял парнишка лет четырех, понятно, что копия Димы. «Кто это?» — спросил мальчик. «А это твой папа, Митенька». Был на задании, вернулся. Теперь все дома. Война закончилась.

Загрузка...