Свобода самоценна

Известный поэт рассуждает о гламуре, шестидесятниках и попсе

В Иркутске в рамках фестиваля «Поэзия на Байкале» побывала большая группа столичных поэтов первой величины: Олег Чухонцев, Сергей Гандлевский, Бахыт Кенжеев. Обозревателю «Пятницы» удалось поговорить с одним из самых ярких российских поэтов-концептуалистов, блистательным эссеистом Львом Семеновичем Рубинштейном, автором концепции «Гламур — это официальная идеология нашего общества».

Поговорить с Львом Рубинштейном удалось в перерывах между стремительными перемещениями поэтической делегации по фестивальным площадкам. Начинался разговор в районе автовокзала, а закончился возле драмтеатра. Получалось несколько дергано и путано, зато вместе с поэтом-концептуалистом мы проехались по самой «гламурной» улице Иркутска — Карла Маркса. Во время поездки внимание Льва Семеновича привлекла пафосная вывеска одного ювелирного магазина. Он со вкусом произнес это название, видимо, в его голове рождалась очередная цепочка смыслов и значений. Почему-то в провинции гламур насаждается с особым усердием и даже неким остервенением, и тем сильнее он вступает в контраст с действительностью. Дальше мы оказались на веранде некоего заведения. Блондинка с эстрады пела что-то из русского шансона. Пела громко и явно от души. Рубинштейн грустно вздохнул:

— Да...

Как не вздыхать, ведь он и сам с недавнего времени стал выступать публично с концертами песен. Раскрылся с неожиданной стороны. В его программе песни советского времени: «Лейся, песня, на просторе», «Темная ночь», «Смуглянка»... По его словам, это песни детства, вошедшие в состав крови на скорости 78 оборотов в минуту. Поет очень задушевно и талантливо.

— Насчет таланта вам судить, — рассуждает Лев Рубинштейн, — а пел я всегда, только не выступал публично. Это случайно получилось. Один мой знакомый, владелец артистического клуба, с ножом к горлу мне говорит: «Давай концерт устраивать». Я: «Ты что, я не профессионал, не певец, я ни одной ноты не знаю, не играю ни на чем». Он: «Ничего, мы все устроим». И заставил меня насильно сделать концерт, а потом я вошел во вкус.

— И часто вас приглашают?

— Не часто, но раз в месяц. Я стараюсь не частить с этим делом, из этого профессию я все равно не делаю.

Затем мы перешли к менее приятным темам.

— В «Живом журнале» есть популярный блог «Чучхе сонгун» от имени некоего северокорейского комсомольца, в котором выкладываются апологетические агитки в честь Великого вождя. В отечественном информационном пространстве появились весьма похожие сюжеты, где чиновники разного ранга встречаются со старушками, бойцами, пастухами, школьниками и т. д. Получается такая же кимерсения, только более убогая. Чем отличаемся мы от них?

— Что же может быть еще более убогим? Нет, она не убогая, а именно гламурная, потому что поверхностная. Реально у нас в стране тоталитаризма нет. Стилистика северокорейского блога больше похожа на сталинскую эпоху, которую я краем детства застал. У нас все это носит несколько пародийный характер. Большого тоталитарного стиля им (то есть современным российским чиновникам) не надо. Им самим не нужна тоталитарность, потому что у них деньги, пардон, в западных банках лежат. У них есть два способа говорения: экспортный и внутренний. На экспорт они произносят правильные слова — они все там либералы, демократы и за общечеловеческие ценности. Внутри они все чаще и чаще ориентируются на самые в плохом смысле низовые слои населения, тоскующие по «порядку», по сильной руке, по унификации, по тому, чтобы отсекать все, что торчит, высовывается... Все это происходит, но я исторический оптимист и не думаю, что в этой ситуации дело сможет далеко зайти. До Северной Кореи нам, к счастью, далеко. Все-таки у нас не кимерсения. Конечно, всегда хочется искать аналогий, я бы сказал, что у нас мягкая гламурная диктатура.

— Диктатура?

— Да, диктатура... Мягкая, не корейская, не иранская, а, скажем, латиноамериканская... Можно жить как хочешь, если ты не трогаешь и не мешаешь воровать начальству.

— Если мы сейчас живем в эпоху гламура, то давайте проведем исторические параллели: эпоха барокко закончилась революцией и гильотиной, прекрасный век Екатерины завершился бунтами и плахой...

— Модерн закончился Октябрьской революцией...

— Тогда чем закончится наш русский гламур?

— Знаете, я очень не люблю всякими прогнозами заниматься. Избегаю всякой футурологии. Дело в том, что мы живем в абсолютно непредсказуемой стране. Здесь не работают все законы и закономерности, придуманные разными общественными мыслителями: хоть Марксом, хоть кем угодно. Они относятся к западно-христианскому миру, который все-таки по каким-то законам развивается. Наша цивилизация развивается вне закона. Что будет, я не знаю. Я боюсь делать прогнозы, хотя бы потому, что мне никогда не приходило в голову, что я доживу до того, что не будет советской власти. Никто из моих сверстников и собеседников никогда об этом и мечтать не мог.

— И все-таки гламурная эпоха закончится?

— Безусловно, но хотелось бы думать, что не кровавой кашей. Во что я тоже, честно говоря, не очень верю. Вообще, все зависит не от нас с вами и не от Путина с Медведевым, не от милиции, а все зависит от воли и желания Запада. В общем, как они решат, так оно и будет.

— Это плохо или хорошо?

— Вопрос в том, захотят ли они решать. От их воли это зависит. Советскую власть, строго говоря, они развалили, а не мы с вами.

— Я помню огромные очереди за «Огоньком» и «Московскими новостями» в конце 80-х, помню огромные митинги, и у этих людей в глазах были вера и надежда. Куда все эти люди делись?

— Это очень интересный вопрос, я сам об этом часто думаю. Куда они делись? Они делись в разные стороны: кто-то после этого пошел в челночники, дальше из челночников все двоилось, троилось: кто-то стал бизнесменом, кто-то маргиналом, кто-то уехал. Кто куда... Кто-то во всем разочаровался: есть огромный слой научно-технической и гуманитарной интеллигенции, которые были очень активные и радостные в дни крушения коммунизма в России, но многие из них разочаровались во всем и снова стали коммунистами, не в прямом смысле, а по духу. Теперь уже не вытащишь этих людей. Они говорят, что не о том мечтали: «Где наша наука, пенсии?» Они не понимают, что за свободу надо платить. Мало кто понимает, что свобода самоценна.

— Можно сказать, что в России расцвет буржуазного искусства?

— Буржуазное искусство есть, и мы его ежедневно потребляем. Но нас-то учили, что буржуазное искусство — это то, чем мы занимаемся, то есть новаторское, авангардное... А все как раз наоборот. Произошла сознательная перверсия (извращение), чем коммунисты всегда занимались, с ног на голову все переворачивая. Революционное искусство они в какой-то момент объявили буржуазным, а именно буржуазное и мещанское они объявили революционным и социалистическим. Социалистический реализм был абсолютно старомодным, плохим XIX веком. Потому что никакими революционерами они, понятное дело, не были. Они были мелкими обывателями, которые захватили власть и свои вкусы стали называть революционными. Вот Демьян Бедный был у них революционный поэт, а Велимир Хлебников — буржуазный.

— А можно ставить знак равенства между гламуром и буржуазным искусством?

— Примерно да. Сейчас мы живем в постмарксовском мире. Сейчас нет пролетариата, нет ничего, что он описывал. Пролетариат стал как раз буржуазным... Гламур, да, конечно. Вообще-то буржуазное искусство — это попса.

— А в поэзию гламур может проникнуть?

— И проникает... Но вяло... Потому что поэзия, слава богу, не является общественно-важной и деньгоемкой сферой деятельности. Если поэзия вдруг станет выгодным бизнесом, то мы увидим проникновение гламура. Среди поэтов я не встречал откровенно гламурных деятелей, не считая авторов песен. Но их поэтами вроде называть как-то...

— А Евтушенко?

— Нет, Евтушенко — просто оставшийся в своем времени шестидесятник. Но он и был всегда им. Какие бы лимонные пиджаки он ни надевал.

— А вы как к шестидесятникам относитесь?

— В пору семидесятых годов я относился к ним критически, как раз потому что я семидесятник. И утверждение нашей эстетики происходило как спор, как отрицание шестидесятничества. Там огромное количество одаренных людей, но это их прекраснодушие, этот социализм с человеческим лицом, подверженность иллюзиям. Мое творческое поколение горькое... Безжалостное. Лишенное иллюзий. Это и плохо, и хорошо. Плохо, потому что некоторых это толкало к цинизму. И хорошо, потому что нельзя в нашей стране жить иллюзиями.

— Вы как-то хорошо заметили: чтобы остаться человеком, нужно не впускать в себя ложь, цинизм, но вот я вижу молодых людей, которые сознательно идут работать в молодежные движения, в партии. И оправдываются, мол, у меня семья, дети...

— Они впускают, у них нет инстинкта самосохранения. К тому же сейчас речь не идет о жизни и смерти и не о тюрьме или свободе, а всего лишь о благополучии, но, видимо, меняются планки приемлемости. Сегодня для кого-то потерять дачу равносильно потере жизни.

И это все о нем

Лев Семенович Рубинштейн (род. 1947) — поэт-концептуалист, эссеист, культуролог. Окончил филологический факультет МГПИ. Долгое время работал библиотекарем, затем обозревателем в газете «Коммерсантъ-Daily», журнале «Итоги», «Еженедельном журнале» и еженедельнике «Политбюро». Собственный литературный жанр — так называемые стихи на карточках — обрел в середине 70-х годов. На Западе начал публиковаться в 1979 году, а на родине — в 1989-м. Автор книг «Регулярное письмо» (1996), «Дружеские обращения» (1997), «Случаи из языка» (1998, премия Андрея Белого), «Домашнее музицирование» (2001), «Погоня за шляпой» (2004). Колумнист интернет-издания Грани.ру.

Загрузка...