Кто-то ждет

Людей столько разных, таких прямо вот удивительных — и женщин, и мужчин... Разных, короче. А вот есть еще такие люди, которые слоняются. Не дружат-любят, а слоняются от сердца к сердцу. Хлопотливые. У Ани есть такая знакомая Оля. Вот как обычно в жизни происходит с работающими женщинами? Так пришла женщина с работы, села, поела, так ведь?

Такая женщина, как Аня, но совсем не Оля; Оля, получается, что другая совсем женщина. Аня после работы же — усталость, все дела. Постирушки бы начала какие-никакие, уборочки, даже и не генеральные, а пыль смахнуть, может, и перышки женщина решит почистить, маникюр-педикюр самостоятельный. Маски, воздушные ванны, починить что из одежды, на завтра кофточку отгладить, посмотреть, чтоб колготки целые, без дыр и стрелок. Так ведь нет, эта Оля сумку в прихожей бросит, на ходу, руки практически не помыв, бутерброд с колбасой сварганит, воды чуть ли из-под крана напьется и сразу к телефону — названивать знакомым. Ты что делаешь, что расскажу, а он что, а ты, да ну его, телевизор, лучше расскажи, как жизнь.

 А чего там рассказывать, про какую такую жизнь, какие там возникли подробности в жизни, когда они виделись на прошлой неделе, все обсудили. Они же не в Организации объединенных наций вкалывают на благо человечества, вот там события. У этих девушек какие события? У Оли этой? И никаких, получается, увлечений, хобби. И на полке книжек, может, четыре штуки, включая книжки по кулинарии и, можно подумать, сборник стихов финской поэзии. Ну да, финской.

И резонный вопрос: чего делать молодой женщине в этом доме, даже если там в случае чего можно и насчет финнов и их поэзии что-то узнать? Поэтому телефон и скороговоркой в трубку — сейчас приду, что расскажу. И Оля быстро трубку кладет, чтоб ей не успели сказать, что никого не будет дома — срочная эвакуация. И эта Аня, к которой направляется Оля, уже практически в панике, потому что хоть и равные условия — хотя бы насчет того, что живет тоже одна, но все равно суп-то она варит. Белье стирает, гладит.

И еще ей хочется кино посмотреть, она после работы зашла специально в киоск и купила кассету с фильмом. Кино такое, может, кому и незамысловатым покажется, но чем-то же греет душу, и такое кино, что не для коллективных просмотров, то есть без ржача. Коллективно можно смотреть комедии, где каждую минуту кто-то падает, встает, опять падает. Тортами чтоб в морду и ха-ха-ха. Вот тогда можно, конечно, сразу сказать, что Оля какая-то безмозглая. Но про себя Оля думает, что она как раз с мозгами и добрая. Даже если, к примеру, в ситуации, если кто заболел. Кто тогда придет? Оля! Только Оля придет ведь и сядет, и натурально будет сидеть у одра несколько часов, а если там, в квартире больного еще и телефон, тогда вообще — роскошь человеческого общения в полной мере.

То есть можно тогда всем звонить и говорить, что да, я сейчас у постели больного товарища. Кто там еще подаст стакан воды? А больному товарищу это жужжание над ухом температуру нагоняет еще больше. Ему вообще все уже невмоготу, и он тогда что делает? Он тогда быстро выздоравливает. Поэтому у Оли постоянная смена окружающих лиц. Потому что мало кто выдерживает такой накал, мало. Эту опеку-заботу и вопрос: хочу все знать. И такую проницательность во взгляде.

И еще мужчины же вокруг нее какие-то вечно. Но здесь такая ее особенность, и не такая уже и редкая, а наоборот, скорее, часто встречающаяся: когда этих мужчин ей совершенно невозможно представить в роли абстрактных приятелей, каких-то бесполых друзей, у таких женщин только так, как видит Оля, когда мужчина — кавалер. То есть проверять его надо на кавалерство. И сказать потом: «Жадный какой-то». И не наивность это у Оли, а может даже и романтизм. А сейчас редкость, когда женщина и романтизм. Но что все-таки в жизни главное? А главное то, что каждая женщина ждет.

И вот так к ней какой-нибудь мен забредет случайный, у него, может, никаких на нее планов ни на этот вечер, ни вообще, а забрел он по избытку свободного сегодня времени. Оля сядет напротив, небрежно — приглашающим жестом — к столу, мол, на столе все, полагающееся случаю. И без того, что принято называть пир на весь мир, без этих излишеств в виде борща со сметаной и котлет по-киевски. Нет, котлеты можно, конечно, подать.

Полуфабрикат — нормально, быстро готовится, а сверху еще кетчупом с майонезом залить, если неохота на сметану тратиться и, пожалуйста, будет вам соус. Потом помидор, огурец — по одной штуке ровно, колбаса — два ломтя и сыр тоже два ломтя. По количеству персон. Здесь Оля справедливый вопрос задаст — что, есть, что ли, пришел? В каких-то домах она, конечно, видит, как некоторые женщины мужчин кормят основательно, но чтобы Оля при памяти вот так, предварительно пробежавшись на рынок, закупила все, из чего варят этот самый борщ? А если в пересчете на рубли? Ну? Если посчитать нормально? Сколько стоит тарелка этого борща, если туда сложить все, что положено согласно рецептуре? Кости эти, извините за выражение, мозговые.

Вплоть до капусты квашеной и капусты не квашеной, свеклы? Морковки, болгарского перца, помидоров, зелени? Картошки! С ума сойдешь запомнить все. Не то что купить, приволочь на собственном горбу домой. Отмыть, почистить, порезать меленько. Столько сил на заурядную похлебку тратить за здорово живешь, для того чтобы посторонний человек объелся до обморока? Нет, нет и нет.

Уж давайте сами. А если какая из знакомых заведет песню про секреты приготовления холодца? Вот так чтоб окончательно башкой повредиться: к тебе гость придет за приятной беседой время провести, а ты три дня у плиты — чтоб холодец, борщ, и совсем уж для растерявших последние мозги — крутить фарш трех сортов. Кто-нибудь задавался вопросом: сколько будет стоить эта котлета из этих трех сортов мяса? Плюс труд женщины, открутившей три сорта мяса, чтоб человек сел и свинтил все за три с половиной минуты? Да и такой баранины нет уже в природе, чтобы ее на фарш. Сейчас баранчики все сплошь худющие, и только тонюсенькие у них косточки имеются, не для еды, а для жалости, и сверху что-то прилипло синего цвета. Грудинка. Цена, как на трюфеля. Сразу в «Гринпис» побежишь записываться.

Короче, Оля обходится без этих глупостей. Тем более что гости не очень прожорливые, привыкли, что не в общепит идут. А самой Оле и не надо, чтоб открыл холодильник — а там... Лучше уж беседами. И еще свечки везде натыканы в подсвечники, и еще одно время она практиковала какие-то ароматические палочки поджигать. Но потом одному мужику натурально заплохело от такой ароматерапии, хоть в инструкции было написано, что там все будет по-другому — бодро-весело, а мужик побледнел весь, пришлось среди зимы тогда окна отворять, мужика откачивать.

Так что здесь надо быть осторожнее, хотя Оле нравится, когда вокруг ароматы, но она же не эгоистка какая-то, чтоб только о себе думать. Еще Оля любит, чтоб музыка тихо лилась. Или громче, когда гостей набирается больше пяти человек. Тогда они начинают плясать и подпевать. Оля любит подпевать, если грустно, а если весело — чтоб все пошли на энергичный танец, и Оля встает тогда в середину кружка и начинает показывать замысловатые па. И руками так еще, руками из стороны в стороны. Типа я тучи разведу руками — и показывает. А когда медленный танец, то у нее глаза туманятся, тушь — тенью. Но все терпимо. Потому что все равно уже мало же где в городе остается таких домиков, где хозяйки не то, чтоб радушные, но у которых есть время и желание тебя принять. И еще здоровье! Вот основное. Потому что утром как ни в чем не бывало на работу. И вспоминать потом целый день и на другой день вспоминать, как хорошо посидели, и всем рассказывать на этой работе. Если сами не умеете нормально гостей принять, так хоть слушайте, как люди это делают. Культурно.

И вот так получается, что Оля эта сильно раздражает очень многих людей, особенно на работе, да и не только на работе, везде. Говорят, что у нее там все всегда какое-то нелепое во внешности, одевается, как неизвестно кто, по каким эксклюзивным модам, и голос — сю-сю-сю. И просьба обращаться к ней исключительно Олечка. Излишек духов, всего излишек. Каблуки, на которых она семенит. Типа Оля — японка. Оля-сан. Всегда, абсолютно всегда некстати появляется с видом человека, которого заждались.

А вот и я! Какой-то вечный в ее спину шепоток, и вокруг разговоры, разговоры, разговоры, и недовольство всех, почти всех знакомых женщин, чьи мужья... и так далее. И потом там же вечные объявления и эти декларации громкие, такие, что слышно по всему этажу: все воскресенье провела у Ивановны. Идет рассказ про то, кто такая Ивановна, хотя все знают, она техничкой здесь работала давно. Сто лет назад. Привезла ей молока, крупы, творога, конфет — карамель в шоколаде, московских. Идет перечень, идет ценник, подводится общая сумма.

И все, кстати, правда, действительно навещала какую-то забытую всеми одинокую бабку Надежду Ивановну, и рассказ об Олином посещении этой никому не нужной, всеми забытой бабки быстренько доходит до ушей уже самой невестки этой бабки. Эта невестка тоже здесь работает. И каково все слушать этой невестке про никому не нужную старую Надежду Ивановну? Приятно, да? И она, невестка эта, чувствует сначала раздражение, а потом и стыд. Эта невестка, приличная женщина, разошлась с сыном этой Надежды Ивановны столько лет назад, что не вспомнить сколь, прошлый век точно. Этот бывший муж находится на жилплощади вообще уже у пятой, если только после развода считать, женщины, он живет у посторонней женщины давно и постоянно.

И какие претензии к ней, бывшей, сейчас несуществующей для этой семьи, невестке? Но все равно эта осознавшая свою тяжелую вину невестка едет практически тем же вечером к этой бывшей своей свекрови и едет. И надо отметить, с тяжелыми сумками, полными всякой еды, денег на все заняла под зарплату, потому что все у нее в ее жизни одинокой рассчитано, буквально все в ее зарплате рассчитано и никаких излишеств. И она так потом и ездит, и ездит. Пока не встречается там, в бедной квартирке своей бывшей свекрови, почти через полгода, с неожиданно вспомнившим о матери блудным сыном — блудным мужем.

И они так ругаются, оправдываются, мирятся и потом начинают клеить обои там, обои сиреневого цвета, и умиленная Надежда Ивановна слушает, как ссорятся эти голубки, которые бранятся, чтоб помириться, и они мирятся и сходятся. И живут опять вместе. И тогда вопрос самый главный: кто их опять всех свел? Ну? И тогда, получается, у кого миссия? У этой нелепой совершенно Оли? Совершенно нелепой, несуразной женщины — так про нее говорят ее ближайшие, заметим, подружки. Они так всегда говорят, они в гневе от того, что пришла опять Оля и опять день насмарку. Эта Оля беспардонная ходит туда-сюда, всех раздражает. Эти подружки звонят друг другу и говорят, и говорят, и жалуются.

Но если этот один случай с престарелой, покинутой всеми, Надеждой Ивановной — это один пример. Так есть и другой: когда Оля взяла чью-то дочку-внучку на выходные, а там ее забыли, эту девочку, все забыли про существование родного человека дошкольного возраста. Родные родители думали, что она осталась у родной бабушки, родная бабушка вообще не думала ни о чем, отвалила на дачу. А Оля рассвистела потом, конечно, по всему городу, что пришлось ей ребенка тащить с собой на работу, потому что никто работы не отменял, и ребенок сидел весь день в душной комнате и ел, что попало.

И никто вообще не отзывался по телефону: эти родители уехали на Байкал легкомысленно. Зато потом что было? Зато потом — совесть. И этому ребенку же только хорошо, этот ребенок, про судьбу которого все перепугались насмерть, оказался в выигрыше, эта девочка. Теперь никаких у нее проблем с кем останется, потому что сама девочка научилась угрожать, чуть что — уйду к тете Оле. А здесь произносится слово «репутация».

Потому что все может быть, и девочка сумеет за себя постоять, если ее родители еще так вот зазеваются, получат себе в спину определение — сволочи, от окружающих эти родители получат определение своим неблаговидным поступкам — сволочи, совсем ребенка забросили. Это второй частный случай. И таких случаев много, если внимательным, пристальным, объективным взглядом посмотреть на Олю, то, получается, она какой-то катализатор.

Она ничего не боится — тихих насмешек. Что оделась, как дура, что сказанула что-то, как дура. Что пошла с мужиком на глазах у всех, вообще у всех. Чуть ли не за руку его взяла сама, пока, значит, его жена родимая устроила ему скандал по какому-то пустяшному поводу, уже не вспомнить и еще даже вещи собрала. Думала, что она, законная жена, так его напугает, а он, законный муж, одумается. И эта Оля наглая! Зато потом жена сама одумается и хоть и скажет про Олю все, что положено, но мужику-то теперь точно уготована другая жизнь. И никто там никаких вещей в ободранный чемодан ему не соберет, а наоборот, будет сидеть женщина с мужчиной рядом и спрашивать поминутно: ну что, вкусно? Пока он, значит, от первого ко второму переходит, и сама эта жена теперь ему собственной недрогнувшей рукой и водочки нальет. Выучит слово «аперитив». И Оля — хвастунья, пойдет себе дальше и дальше, и нелепейшим, ей только известным образом чего-то начнет чинить в чужой жизни. Причем самое интересное — ведь никогда не спросит: можно-нельзя. Придет и расположится, как у себя дома. А потом встанет и уйдет. Куда-то, где ее точно кто-то ждет. Так ей кажется.

А еще про Аню же, подругу эту Олину. Аня, когда замуж собралась, подумала, подумала да и поняла, что, оказывается, кроме Оли, никого у нее и нет и позвать ей больше некого. Оля, правда, после свадьбы уехала сразу с другим свидетелем. Но это уже не наше собачье дело.

Метки:
Загрузка...