Люба-Любаша

Идешь себе вечером в сумерки по улице, бормочешь под нос, мурлычешь песенки, а то и стишки, беседуешь с воображаемым собеседником, может, и споришь, и доказываешь, и умничаешь, интересно, короче, время проводишь, а вокруг — домики, а в домиках — квартирки.

И там, соответственно, окошки, и все светится, и самое приятное свечение — когда желтеньким, еще хорошо, когда шторки абрикосовые или персиковые. Такое сразу восхитительное чувство тепла, натурального тепла, горячего чаю с ватрушками, и пусть еще пледы всякие и коврики ч. ш., пусть и дорожки такие смешные, старомодные, малиновые в полоску, но чтоб ногам тепло. И какой-никакой котик или собачка, там, птички, рыбки, пусть и хомячок с крыской. Хорошо, и радуешься за доставленные тебе подарки судьбы, за твои мечтания за то, что хотя бы там, за теми шторками, живут люди хорошо и радостно и смотрят друг на дружку с приветливым умилением.

Вот такой, значит, домик и стоял на одной улице. И в том домике жили себе поживали две такие прехорошенькие мать и дочь. И главное, — мать Люба и дочь Люба, у них такой в семье прикол насчет этого имени, бабка там еще была Любовь, натурально, Васильевна, т. е. они шаг в шаг сплошняком, значит, носители в этот мир этого чувства. Окружающие, конечно, интересовались — почему, как замкнуло гражданок на этом имени. Вон ведь сколько всяких красивых, хочешь, Аделаида, а не хочешь, наоборот, Варвара, чтоб традиция, или припасть к корням. Когда Варвара — это всегда значит, что люди захотели припасть к корням. А бабка там веселая, говорит, что так уж их мужикам нравилось. Настолько мужики имели признательность, что, когда девочка появится, только одно в ум приходит — благодарность, значит, ей. Ну ладно, имя да имя.

Не помешало же Любиному мужу, который непосредственный папаня Любиной же дочки, опять же Любы, потом уйти к другой женщине, которую вообще звали Олечка. Но это давно было, и не о том речь. Не то что травой поросло, но уже смысла нет там чего рассказывать-пересказывать. И не потому, что отболело, а потому что там мужик настолько прочно увяз с женой, которая его повязала крепкими узами своей любви, так что мужик, если и вспоминал об имеющейся у него дочери, то только под утро, в каких-то снах.

У него своих же детей с этой Олей уже было два сына. А еще он хорошо знал, что дочка в надежных руках своей матери и своей бабки. И там получается сплошная Любовь — Любовь — Любовь. А у мужика тогда другие задачи, потому что у Оли этой с нервами не очень, и она постоянно мужика этого дергала. Так что там не расслабишься насчет воспоминаний о том, что где-то произрастает дочка, и какая она сейчас, и какие у нее глазки, и какой смех. Мужик из себя постарался это все вытравить, как склероз напал именно на конкретное это воспоминание о дочке. Потому что в жизни человека столько забот, что разгрести ничего не успеваешь.

Люди вообще даже толстенные книжки оставляют на потом, даже, говорят, не то что на выходные или на отпуск, а вообще на пенсию. Такие потому что стали все занятые. Только одно дело сделаешь, смотришь — пора уже за другое браться, это каждая женщина, например, знает, когда генеральную уборку затевает. Только это проклятущее окно вымоешь, переходишь к другому, а наутро можно заново перемывать. И кастрюли так, сковородки, все вокруг требует неустанной заботы, на пристальный взгляд женщины. А если еще у нее рядом никакого мужика, который умеет хотя бы розетку поменять.

А у женщины на все не то что смекалки не хватает, она, может, просто электричества боится. Вот как раньше мышей — сейчас электричества. Может, и атавизм. Чтоб вскрикивала, когда положено. Это так по-женски все-таки, у нее лампочка перегорела, а она по сторонам в растерянности — кого бы попросить. Но это на минутку только такая беспомощность, потому что знает, что хоть проси, хоть не проси, все равно встанешь как миленькая сама на стул и нормально все вкрутишь. А насчет розетки вызовешь электрика из домоуправления, и начнет он капризничать, изображать из себя лауреата Нобелевской премии. Вообще что-то будет изображать, и неизвестно, чего ожидать, стоя потом в дверях. Раньше ясно было, все бутылками мерили, а сейчас какие-то мифические прейскуранты и разговор о сложности работы.

И не факт, что этот дядька сделает все, вообще что-то сделает, а не изобразит. Но, с другой стороны, например, Люба вот знает, что она сама и сама, и надеяться не на кого. А у нее одна подруга все от мужа чего-то такого ждет непременно, чтоб он выступил в роли защитника отечества. А этот мужик уворачивается, и непонятно тогда, вообще теперь непонятно, для чего он в доме. Если не брать во внимание его исключительную красоту. Ну, то есть он красиво бреется, красиво носит брюки и говорит красивым низким голосом. Значит, по всему выходит, что он не женщина, ну да, усы же у него.

Но опять же не факт, что он не то что сделать, а посоветовать чего в состоянии. Потому что когда слесаря вызовешь, этот муж куда-то прячется. Стесняется, может. Так эта Любина подруга растерянная сразу делается, потому что ее муж, может, сам и не будет эту батарею, ужас, менять, конечно не будет, никто на это и рассчитывает, но хотя бы постоит рядом для страховки. Так что ерунда какая-то сплошь получается. А еще все стали говорить, что женщины пошли какие-то не такие, ничего не умеют и не хотят учиться. В основном это касается приготовления еды. И желательно сложной еды, и какого-то шитья, и вязания, и штопки носков. Хотя никто из них при памяти, если у него выбор будет, никогда не наденет штопаный носок, если рядом будет лежать нештопаный.

А один известный режиссер вообще сказал, что на него вид женщины, которая чего-то вяжет, свитер, вызывает скуку и ужас, и отторжение. Он давно это сказал, в каких-то семидесятых годах прошлого века, а сейчас, наверное, обрадовался бы, потому что никто ничего не вяжет, а все едят пельмени из магазина, а потом смотрят телевизор или курят на кухне. А мужчина если и взглянет на женщину, то в минуту откровенности сообщает ей сразу ее желательные для него параметры. Как диетолог или фитнес-тренер. То есть он насмотрится телевизора, а там девушки сидят все на каких-то бесконечно диетах и пересказывают их шепотом. И этому мужику внушают, что женщина должна быть возраста примерно до двадцати восьми лет, и то край, и какого-то не существующего в природе размера, а если еда, то чтоб авокадо, а из напитков — фреш.

Вот так Люба все смотрела по сторонам своей жизни и видела эти смешные картинки, веселые, про странные такие пары, и никто там не счастлив ни на один день. Вообще никто. Но она не то что про себя думала, что она достойна другой участи, особенной, а вообще другой. У нее не было снисходительности к тем женщинам, которые не понять что. И терпят не понять зачем. Пока не приехала одна ее подруга из Сочи и не объяснила про эту любовь. У подруги, значит, все вообще-то нормально. Семья, муж и дети, кусок хлеба и т. д. Только у подруги насчет родного города какой-то заскок, что у нее здесь первая любовь.

И она приезжает на эту любовь любоваться. Получается, издалека. А если удается повидаться с ним, то эта подруга там сидит и смотрит на него как на картину. Этой подруге, главное, по барабану, что она, может, в глазах общественности какая-то смешная и даже нелепая. Люба ее однажды спросила — зачем тебе все это, нестись из такого далека за сумасшедшие совершенно деньги. Чтоб просто видеть издалека? А подруга смотрит вроде на Любу, но на самом деле сквозь нее, а там видно, что ее взгляд ловит неведомые никому пейзажи, что-то таинственное. А она отвечает: как зачем? Для счастья.

И, надо сказать, что женщина эта совсем никакая, например, вруша или гулящая, или экзальтированная какая-то сильно на старости лет, в свои скоро сорок почти, ладно, тридцать семь. Просто у нее так все вышло — есть жизнь, где муж и дети и все такое — детские болезни, оценки и сколько денег до зарплаты. А есть этот прыжок в никуда, потому что она от того парня ни-че-го го не просит. Сама потому что все дает. Имеется в виду никакие не материальные ценности, а что-то невесомое. И как-то говорить эти слова неохота, сразу какие-то совсем дурацкие они, слова эти, даже не глупые, а китайские. Вообще из другой оперы. Ну, что сказать? Любовь? Если по-английски, то по-английски любовь лав, да? А по-русски, деньги — лаве. Вот и разбирайся теперь, кому что дороже, если начать говорить этими словами, которые что-то свое значат. Не угнаться за смыслом. Потому что значение слова меняется каждый понедельник.

Итак, Люба, которую окружающие зовут Любаней. Хотя она никакая с виду не Любаня, никакой широты жеста и громкого смеха. Это для того, чтоб их различать, всех Люб в семье. Они на кухне — мать с дочкой, в пижамках, едят какую-то вкусноту и друг дружке — такие милые пустяки. И надо обязательно запомнить этот вечер, потому что такое выпадает раз в сто лет. То есть одна такая зима в одну жизнь — чтобы юная дочка сидела со своей молодой мамой, и они бы так болтали и смотрели друг на друга понимающе. Вот так — фотка на память. Потому что там все стало меняться, и по-глупому.

 Вот эта мать Любаня решила сойти с ума и для этого выбрала как раз подходящий объект для полоумного своего дальнейшего существования — то есть решила вступить в связь с женатым человеком. Со всеми вытекающими: все против нас, у меня долг, дети не поймут, подожди. И прочая чепуха, которой кормит мужик тетеньку, у которой мозгов на тот момент, может, примерно с чайную ложку или меньше. Ну и женщина эта впадает во всякие припадочные состояния. Ее теперь то в жар, то в холод. И она стала на дочке срываться. Нет чтобы нормально успокоиться, хоть даже в ванной, водички попить, посчитать до десяти, нет, она в полном теперь раздражении и прямо вот голос стала повышать на дочку. А главное, не верит, что мать подменили, говорит ей — мама, мама, послушай! У них же такие отношения нежнейшие!

Ну и началась вся эта чепуха, все знают — когда женщина надевает тесные одежды красные и помада у нее красная, и зубы мажет такая помада, и поэтому у нее какой-то всегда оскал, да, и еще там какой-то краской, фиолетовой почти, мажет веки, все мажет, щеки — круглыми пятнами. Вид вообще-то жуткий, точно. Эти мониста. Чавелла. И мужик к ним в дом стал ходить с бутылками, на кухне запрутся и ржут там, такой смех — клекот, посуда вечно гремит, графинчики, стопки. И в комнату, где Любаша сидит с учебником, тянет табачным дымом, и мама начала курить сигаретки, такие тоненькие, в ее пальцах они как зубочистки, рука на отлете, прищуренные глаза.

Дым сглатывает жадно, накуриться не может и смотрит исподлобья на дочь, если она на кухню заходит, — чего надо. И видно, что дочь ей мешает петь песни, они там заводят магнитофон и все время звук прибавляют, все время, пока соседка не начинает в стенку стучать, а Любаня — в ответ. Потом девочка стала уходить к бабушке на выходные, а потом и вовсе ушла. И главное, мать все время говорит — ты почему домой не идешь? Как будто неясно, почему. А этот мужик все время перебежками, и по двору, и к остановке, бегом, только в автобусе отдышится.

И дома врет. А его жена сначала кричала, а потом как глухонемая сделалась, он в дом заходит, а она хочет сказать и не может, только мычит. Это пока он рядом, мычит, а когда его нет, то к ней сразу возвращаются и слух, и голос. Только она этим голосом может только плакать. И там еще ее дети перестают учиться на «хорошо», и эту мать таскают в школу, объясняют, что она мать-преступница, если уроки не проверяет. А она проверяет, только не может понять, что ей делать во время этих проверок. Она приходит со своей работы, где работает уже кое-как, ложится на кровать и лежит так, ни рукой ни ногой, просто лежит, и ей холодно. Ее трясет прямо от холода.

И ее дети слоняются по квартире и чего-то жуют, хлеб или пирожки из кулинарии, это все, на что ее хватает, — купить хлеб и пирожки. Пока, значит, отец ее детей — за пиршеством у женщины в красном платье. А он там ест, если не омаров, то кальмаров. И вообще мужик стал такой изобретательный насчет чем закусить. И он с женщиной, изукрашенной косметикой, в магазине выбирают, что поесть, и на ценники не смотрят. И бутылки. И мужик, главное, так втянулся в эти игрища, у него же никогда не было такого — чтоб застолья с музыкой и женщина смотрит такими глазами. Как в кино.

Свечки горят, букет в вазочке, он же никогда никаких букетов никому. А тут научился цветки покупать и все такое, как положено. Свиданки. И неизвестно, сколько бы все тянулось, если бы пацаны, дети как раз этого загулявшего мужика, не отыскали младшую Любу и не вознамерились как следует ее поколотить, им представилось, что девочка в курсе и одобряет. Но Люба от драки уклонилось, началась там беседа, и что в результате? А вот что — эти детки устроили свой акт возмездия. Короче, когда преступные любовники отлучились до ближайшего магаза, Любаша с пацанами славненько расположились на кухне. Т. е. Люба-младшая таким образом принимала уже своих гостей.

Не все же маме. Эти приходят, а там — пожалуйста, новые гости. У мужика, ясно море, челюсть отвисла. Он стал лепетать что-то, вроде что вы тут делаете, быстро домой. А Любина маманя не может же турнуть мужиковых детей, некрасиво. А Люба-младшая всяко-разно их потчует. Чайку им, соку и прочих сырокопченостей. Парни наворачивают за обе щеки. А младшая Любовь еще и приговаривает: ешьте, ешьте, небось оголодали, не стесняйтесь, а что не съедите, я вам с собой заверну. Правда, мамочка? А у мамочки уже прямо вот кружение от всего происходящего. Ей все перестало видеться в романтическом свете. Потому что началась сатира. Мужик поерзал-поерзал да и свалил, а детки его, поемши, от кульков с провизией не отказались, а наоборот, даже громко сказали в сторону комнаты, где затаилась разлучница,— благодарим, мол, покорно, за угощение. А младшая, значит, Люба, вместе с ними — бегом из дома. Она же у бабушки живет.

Ну, собственно, вот так. Мужик, понятное дело, на территории Любани больше не появился, прикинул, что он, пожалуй, сыт уже этим романом. А что касается Любани, то пришла и ее очередь ничком лежать на кровати, приходя с работы в пустой дом. Ну, она так полежала-полежала неизвестно сколько, может, месяц, может, два, а потом жизнь взяла свое, пришлось ей плестись к родной маме и всяко там выслуживаться и перед ней, и перед дочуркой. Но родные прощают нас за все наши глупости и, как писал поэт, мелкие злодейства. Любят, потому и прощать умеют.

Загрузка...