Зеленый свет

По субботам к Вике кто только не приходит. А чего бы и не идти, не нестись сломя башку, если там у Вики чудеса кулинарных изысков. Если тортики там с маком, орехами, курагой и черносливом, и крем в этих тортиках —не какая-то сгущенка.

Хотя сгущенка сам по себе продукт исключительно замечательный, сгущенку хоть так ешь, с чаем свежезаваренным, желательно с бергамотом, не говоря уже о хлебушке, макаешь хлебушек в молоко сгущенное, и — нектар и пища богов олимпийских. А Вика всякие причудливые крема норовит сочинять. Заварные. Сметанные. Помереть не встать, особенно на фоне сегодняшних женщин, которые никакие не хозяйки, а сплошь халды. Ничего не умеют. Одна вот у Вики знакомая была — наберет в лавке дорогущих готовых всяких продуктов — отбивных и фаршированных рыбок, к примеру.

И подаст мужу — мол, умаялась, пока всю эту снедь для тебя наготавливала. Он все это поглощал с большим удовольствием, пока однажды не оказался на общественной гулянке. Где ему подали точно такой же ассортимент блюд, которые он вчера, например, ел — под рассказ жены, которая буквально умаялась, пока шкурку с щуки снимала, а потом начиняла ее полезным и питательным фаршем. Он обалдел, конечно, а тут ему местные здесь присутствовавшие в избытке женщины подсуетились и сообщили адрес магазина, где эту вкусноту дают навынос.

Мужик не поленился, сгонял в лавку, и каково же было его удивление, когда на витринах он увидел все эти куриные рулеты и зразы с грибами, которые ему жена подавала со словами — вот пока на рынок, пока фарш крутила. И там еще ценники везде понаставлены. Кошмар и ужас. Мужик обиделся, конечно, пришел тогда домой совершенно разгневанный, его многое возмутило — и то, что его накалывали, и то, сколько, получается, его денег на ветер, а еще и кормят общепитом. Пока он хвастается перед друзьями и их женами, пока эти жены — насмешливо в кулачок, называя мужика лохом. Он сначала с женой этой не разговаривал неделю, а потом и вовсе ушел к другой.

Не такой, кстати, молодой и привлекательной, но зато женщина эта честно варит борщ с чесночными ушками, экономит его деньги, еду подает только свежеприготовленную и полезную лично его организму. И не врет на каждом шагу — вот, собственно, это главное, а не еда или ее стоимость. Это такое лирическое отступление. Речь же про Вику. Которая на фоне женского пейзажа — особа редкой выносливости. Попробуй-ка с этими тортами и печеньями поваландайся, и потом еще чтоб скормить все чуть ли не первому встречному. Совершенно получается поразительная Вика. С талантами.

Потому что человек к тебе с уважением, а то, что тебя ждут с тортом, пирогом или кулебякой или курником — это и есть уважение. Причем название этого пирога не от слова «курица», как можно было бы предположить, а от того, что пирог такой — горочкой, с отверстием, как у вулканчика, и там начинка булькает, пар идет, так немножко даже курится. А начинка не только куриная, а хочешь, даже и рыбки там бывают. Вот это портрет Вики. А еще про Иру пойдет речь. Ира и Вика — соседки. Здрасьте — здрасьте, какая погода нынче холодная (теплая), когда воду дадут, и одолжиться можно солью, сахаром и стаканом муки. Ничего там больше, выходящего за рамки этой самой лестничной площадки, на которой их квартирки — чрез стенку.

Они, если и заходят когда друг к дружке, только в прихожей и остаются, на пороге. Тоже ведь деликатность соседская, а то есть такие, ужас, соседки, которые без спросу по всем комнатам шмыг- шмыг, ах, какие у вас обои, какие цветочки на подоконниках, и еще вроде того, что потолок почему небеленый и т. д. В баню таких любознательных соседок, которые набиваются если не дружить, то потрепаться и сплетничать. У Иры и Вики дистанция.

Кстати, не особо чтоб от вежливости, а от полной занятности своей личной жизнью. Вика, значит, в поиске, а Ира абсолютно поглощенная всем у нее имеющимся. Так было до тех пор, пока однажды эта Ира, у которой и муж, и ребенок, и раз в месяц мама этого мужа с визитом, и еще гулянки на предмет — кто родился в декабре, вставай, вставай, вставай... У одной — обычная жизнь замужней, у другой — обычная жизнь разведенной. А потом — здрасьте, вывоз вещей.

Вика еще подумала — переезд, что ли, хотела даже сунуться с «помочь насчет упаковать что, вот у меня пакеты есть, такие здоровущие, если под шмотки нету». Но там в дверях мелькнуло какое-то даже заплаканное лицо Иры, не соответствующее выражением мероприятию, если бы причина была — переезд. И еще там командовала всем тетенька, которая (Вика видела ее раньше) мать Ириного мужа, а сам муж не показывался, а только тетенька всем заправляла — заноси, выноси. И много, главное, этого добра выносили. И все выносили и выносили, даже какие-то мебеля. Диван и кресла. Ковры, скатанные рулонами, в количестве трех штук. Получается, что Ира после такого шмона должна оставаться в каких-то даже практически пустых стенах.

Вика так промаялась и на следующий день все-таки сунулась как раз по-соседски — не надо ли чего. А Ира открыла опять с этим лицом, в свежих дорожках от слез. Красные, совершенно кроличьи глаза, как при основательной простуде видок. Открыла дверь и молча смотрит на Вику. А Вика — женщина трудной судьбы, понимающая, не задала никаких вопросов. Просто обняла эту заплаканную Иру. Какие-то ей свои горести припомнились, свой развод с разъездом — тоже с такими же мародерскими акциями. И сама заплакала, и они стояли и плакали, пока из дверей не высунулись детки — Ирина дочка и Викин сынок — в недоумении, чего их мамаши ревут на весь подъезд, и сами поэтому взялись рыдать в голос, такой получился у них квартет. Тут мамаши маленько в ум пришли, заметались — куда, в смысле на чьей территории лучше тормознуться и начать беседу. Вика решила, что у нее сподручнее, чтобы, значит, эту соседскую Иру не смущать оглядыванием ее квартиры.

Так они у Вики потом несколько часов приводили Иру в себя, Ира сначала все больше говорила про Викины кулинарные таланты, призналась, что несколько дней ничего не ела, кусок в горло не лез, а сейчас очень даже лезет все куском — и этот торт знаменитый Викин, и все другое. Что первое — суп с клецками, что второе, какие-то затейные там котлеты и пюре картофельное, и еще деток Вика кормила. Покрикивала на них, чтоб не шумели.

А Ирина дочка как раз стала очень шуметь. Прямо вот очень — на этого Викиного мальчика кричать дурным голосом, вплоть до того, что деток пришлось разнимать. Потому что Ирина девочка посреди нормальной игры стала кричать, а потом плакать, и опять кричать. А Вика увидела, что ребенок орет не потому что невоспитанный там или еще какой педагогической запущенности, а у девочки нормальная реакция организма на нештатную ситуацию, на сообщение, что папа и мама жить вместе теперь не будут.

А папа будет жить в другом совершенно месте, где у него должен народиться какай-то новый ребеночек. И папа, получается, теперь будет любить этого нового ребеночка, а эту девочку, которую раньше как он только не звал — и ягодки, и зайчики там присутствовали, котята всякие, не говоря уже о цветах, — эту девочку он теперь забудет навсегда. Но, кстати, те граждане, которые сообщили Ириной дочке, что папа ушел к другой тетеньке, чтоб там воспитывать другого младенчика, сильно поторопились. Потому что сплошной обман оказался — насчет младенчика. Оказалась просто такая операция по устрашению. Молодая же девушка была, а у таких и методы знакомые: любишь — женись. А я тебе нарожу нового младенчика.

А не было никакого младенчика. Не планировался даже младенчик. И получается, что мужик там сильно поторопился, чтоб его вещи его же родимая мамаша грузила на новую территорию. Вплоть ведь до того дело дошло, что выгонялись какие-то жильцы из квартиры. Квартира находилась в собственности этой повредившейся, можно уже сказать всю правду, мозгами женщины. Этой мамаши этого мужика загулявшего, и она жильцов на улицу, на мороз, без объяснения причин. И срочно селить там своего сына с его новой женщиной!

Вот какие-то все-таки бывают странные занятия у женщин на предмет устройства чужой жизни. Ладно, не чужой, сын не чужой, но тем более тогда, если родной человек. Лучше бы она пошла на какие-то мероприятия, танцы, что ли, бальные пошла разучивать. Или другое что, прогулки на свежем воздухе. Конечно, если бы у нее дача имелась, она бы на той даче много чего делала, а зимой насчет рассады думала. А тут времени — вагон, сил полно, собственный муж только перед телевизором, вроде натюрморта, вроде фарфоровой собаки. И куда девать эти силы, которые прямо вот бурлят в ее нестаром организме?

А тут выяснилось, что имеется какая-то молодая особа. И особа прямо вот припала к ее плечу, чего от невестки Ирки не дождешься, Ирка — женщина какая-то не припадающая ни к каким плечам. Какая-то слишком гордая, что ли. Суровая, может, даже. Могла бы вот по-хитренькому. Вплоть до того, что и мамой звать. Язык бы не отсох. Эта молодуха сразу — можно я вас мамой буду звать. Очень это льстит — когда к плечу припадают, в глаза смотрят и все сувенирят и сувенирят по поводу и без повода. Со всякими подношениями в виде крема для лица хорошей марки, не всякое барахло, и косыночка шейная цены неимоверной, ручная роспись. Батик. Импорт.

Зато дальше мы имеем рассказ про настоящую дружбу. Ира и Вика — пример. Там их дети, получается, приголубленные и приласканные. Очень на пользу этим детям все пошло, потому что они теперь в четыре глаза имеют уход, и все вокруг интересное, потому что у Вики характер пытливый, она разные творческие конкурсы может организовать. Вплоть — что пойдем, чего сидеть, рассиживать. И в парк! И чтение детской литературы вслух, и домашний кукольный театр.

Вот это говорит о том, что женщина, даже если ей крепко по башке досталось, даже если ей не повезло с замужеством, не впадает в уныние, а наоборот, поднимается к настоящей жизни, не держа ни на кого зла и обид. В том смысле, что она, конечно, долго все не могла наговориться со своей этой подругой новой, Ирой, что муж теперь и не муж, она не жена ничья и все такое нудное и бестолковое.

Вика дала ей, конечно, возможность высказаться. Но потом, когда Ира пошла по третьему, четвертому разу, Вика сказала, что ей скучно, и демонстративно даже зевнула. И сказала, что ей все это неинтересно, что это все знает и все такое пережила. И флаг им теперь в руки. Потому что (это Вика Ире сказала) она немножко, что ли, брезгует теми, кто ее не полюбил. Вот так сказала, даже немножко самонадеянно. И примерно того же и советует сделать Ире, потому что жизнь, конечно, одна, и прожить ее хочется бок о бок с нормальным мужиком. С нормальным! А не с тем, который относится к жизни — как бы чего еще поесть. Потому что видела она ту молодую.

Это какая-то тоже еда, а не женщина. Какое-то мороженое или пирожное. Десерт. И чего теперь вязаться? Тем более что мужику там нормально, вплоть до оформления официального развода и новой женитьбы — все сделал. Все новое теперь у мужика, и, следовательно, Ире тоже дается зеленый свет. Тем более что все, слава богу, здоровы. Руки-ноги ходят, и нормально. И все, получается, выжили. Так что, может, Ира и пострадала бы еще сколько-то времени, но у нее слушателей не было. А одинокое страдание — это тоже уметь надо. А Ира — вон какая молодая. И молодое свое берет. И она — такая вся из себя. Конечно же, вокруг сразу столько мужиков.

А то, что Ирин этот бывший муж вскорости обнаружил в своем сердце рану, им же нанесенную, ощутил боль и страдания по оставленной им жене и ребеночку, так это проблемы мужика. Его же насильно никто не гнал к новой девушке. И он же молчал, когда его мамаша устраивала самовывоз мебелишки, какая получше. Чтобы устроить ему гнездышко с новой молодой женой. А то, что эта молодая жена оказалась совершенно посторонней его жизни особой — так никто не обещал сказки Венского леса. Девушка, кстати, оказалась посторонней и мужиковой мамаше. Когда там прошла первая горячка объятий.

Когда закончился обман-самообман, все эти бедные люди поняли, что глубоко заблуждались, поняли, что бродили в каких-то лабиринтах и продолжают бродить. Эту молодую теперь надо куда-то девать. А куда девать, она вообще незнамо что за женщина — насчет не учиться, не работать, а только вязаться к ним — почему вы меня не любите, мама? Почему ты меня не любишь, любимый? Как- то так. А у этого любимого прямо вот зубная боль начинается, когда он слышит ее голос в телефоне. И ему теперь податься некуда, потому что не к маме же идти, у которой виноватые глаза.

Она всю вину взяла на себя, но кому от этого легче? И он ходит еще у школы, где учится его родимая дочка, и смотрит там издалека, как его дочка вприпрыжку бежит к своей мамочке. А у этой мамочки, у этой Иры все новое, вся жизнь и даже лицо. А у мужика темно в глазах, и он теперь в полном запустении имеет свою жизнь. И он набрался однажды смелости, что даже пришел к этой Вике. Потому что видел — издалека, что они теперь подруги, эти женщины. И стал Вике описывать свою лишенную всякого смысла жизнь.

А Вика говорит — мужик, какие проблемы? Все живы и здоровы, а если любишь, так делай что-нибудь. А то все привыкли, что легко — поговорил, потрепался начет люблю, не могу. Звонанет такой по телефону за один рубль, за бывшие две копейки. И все, подвиг. А ты делай что-нибудь! Никто же не помер. Ведь наша жизнь — железная дорога, вечное стремление вперед! Тем более что для всех, абсолютно для всех — зеленый-презеленый свет. Ну, если любишь конечно. Зеленый — вообще цвет надежды.

Метки:
baikalpress_id:  46 650