Чай вдвоем

Бывает так: пройдет день, полный чепуховой заботы, дребедени, день, вечер — тускло, и не ждешь назавтра ничего нового и приятного, но проснешься и... У всех так бывает, и вчерашний день, вчерашняя жизнь — все вчерашнее, и остается только выйти из дома, тихо затворив за собой дверь. Что, собственно, Юра и сделал. Сначала лежал себе полеживал, пролистывал старый затрепанный детектив, решая, чего он сейчас хочет — чаю или кофе.

И чтоб чай непременно в синей чашке с блюдечком. У них в доме только кружки. Все сейчас из кружек пьют. Впрочем, все едино, чай у них в доме всегда мерзопакостный. Сколько ни говори Кате — купи нормального, та вечно огрызается: тебе надо, ты и купи. А меня этот устраивает. А что там может устраивать — аккуратно нарезанный чайный мусорок в пакетике, от того чаю ни бодрости, ни веселья, мусор и есть мусор. Хоть как его кипяти, хоть с каким сахаром, лимоном. Катя чай не любит. Пьет подслащенную водицу, еще и варенья туда набухает.

А если есть — сгущенки. И все с конфетами, с пирожными. Никакого, получается, вкуса у женщины. А чуть что — тебе надо, ты и купи. Купил однажды, сам себе заваривал, тянул удовольствие, а Катя смотрела на него как на крысу, на кулака, и с комментариями насчет того, что он так себя любит, так любит, что питаться скоро станет раздельно. Это на все ее одна реакция — сразу в штыки, сразу наезд, нет чтобы прислушаться. Обижается. Раньше, когда помоложе была, плакала постоянно, ждала, что он ее утешать кинется. А потом перестала утешения ждать, злиться начала. Здоровая бабища.

Толстая, в ситцевом синем халате, обтягивающем ее, как наволочка подушку. Пережженные дешевой краской волосы, сказал — сходи в нормальную парикмахерскую, путь тебе срежут этот войлок. Нормально хоть постригут, выкрасят. Опять слезы — что другие женщины могут себе это позволить, дорогие салоны, а она нет. Это бесконечное сиротство, и жалобы, и нытье про других женщин. Дашь ей денег, она вместо хороших туфель накупит всякой клеенки пять пар и радуется такой экономии. Потом все рвется, выбрасывается после первой же носки. Всего это касается — шкаф забит дешевой синтетикой, а жалобы постоянные, что выглядит она как оборванка. А кто мешает нормально одеться? Говорит, что он стыдится ее, стыдится в люди с ней выйти.

Про какой-то театр плетет. Какой театр? Зачем ей театр? Перестала следить за собой, в журнал мод уткнется и начинает свои жлобские комментарии — про худых, с черными кругами под глазами. И дочка поддакивает. Две фефелы, одни разговоры про диеты и про телевизионных красоток. Одна опять растолстела. Другая губы надула — это они с дочкой свои комментарии. Слушать тошно. Как же — диета, поставят перед собой тарелку жратвы или того хуже — с семечками, смотрят, не отрываясь, в ящике всякую белиберду и хают, хают, ругают все на свете. Все выходные, все вечера, а в доме бардак, вещи раскиданы, посуды гора, особенно противно это — кастрюлями с засохшим супом подоконник заставлен. А если позовешь куда — да ну, чего я там не видела, денег жалко. Это он их в кино звал. В прошлом году.

А Оля другая, вернее, была другая. Тонкая, звонкая. Ждет, глаза распахнуты — какого чаю хочешь? Хочешь мате? Хочешь зеленого? Для чая, для кофе там куча навороченных турок, заварников. И какой кофе тебе — с корицей? Хочешь с медом? А то с перцем, солью. Что хочешь? А он скоро перестал там чего-то хотеть. Одна музыка — слезы. Упреки. Ты меня совсем не любишь, все по своей жене вздыхаешь. И тут же эпитеты и сравнения. Как может женщина себя запустить до такой степени? Это она про Катю. А он чувствовал только, как поднимается злоба к этой тонкой, звонкой. За ее хамство, за неразбериху своей жизни. За свою слабость, за трусость. Не нужна ему Оля. А Оля вцепилась как собака-бультерьер. Хватка зубов нормальная у таких девочек-припевочек. И угроза, и шантаж. То сделаю, это сделаю, никого не пожалею, себя не пожалею, все расскажу, все дочери твоей доложу.

И некуда податься — ни друзей, ни врагов. К матери сунуться — нарвешься тоже там на нытье, мать жалуется — какой у Вальки муж. Валька — сестра Юрина, старшая. Вышла замуж, по сегодняшним меркам, поздно. Родила, а самой уж под сорок, вот тогда впала в это позднее материнство, как впадают люди в запой — только и разговоров про цветочек, про зайку. А муж этот Валькин при них. Заездили, загоняли мужика — принеси, подай, почему сидишь. Пол не мыт со вчерашнего дня. Почему сидишь, иди за картошкой, иди за молоком. Иди за хлебом, вообще куда-нибудь иди, и сразу — куда ты идешь?

Никто никого не любит, все только раздражают и раздражаются. Юра этого Валькиного парня сначала жалел, а потом понял, что он такой же, как и сам Юра. Только сунулся мужик со своей любовью к тете старше его семью годами. Вот и попался. Валька быстро смекнула, что лучшего мужа все равно не будет. Чтоб вот так — подай, принеси, сопли ребенку утри, мусорку вынеси, где творог, где кефир, где яблоки, почему ты съел творог. Здесь лежало яблоко, где оно? И тоже сразу плачет. Все они под каких-то дур играют. Все ноют и жалуются, а у мужиков трусливые глаза, и все снуют перебежками. Найдется среди них какой храбрый — так запьет от своей отваги, вот и вся смелость — бутылку выхлебать и вырубиться до следующего раза.

Не приходя в сознание — на работу, не приходя в сознание — с работы. Женятся. Дети родятся. У детей свои дети. Жизнь! Валькин муж однажды ему робко шепотом — и это жизнь? На какой-то гулянке семейной. А потом застыдился. Валька его позвала своим зычным голосом, как собаку позвала — кто это у нас такой умный? Ко мне, Мухтар. А у Мухтара глаза грустные под очочками, и очки эти настолько старые, что опять успели войти в моду. И все только говорят, что любят своих детей. Про что еще говорить — как раньше про рыбалку говорили. А сейчас никто на рыбалку не ходит. Ничего нет, сон. На работе ждешь выходной, а в выходные тоскуешь о понедельнике. Бежать!!!

Квартиру он приглядел давно, малосемейка, и райончик не сказать чтоб центральный. Но хозяйка просила помесячно, и Юра ей понравился. Не хотелось, сказала, семейных селить. Семейные все ругаются, дерутся, соседи ментов вызывают. Такие дела у семейных. А ты если кого водить начнешь, то води по-тихому, чтоб без мордобоя. Ну, нормально? А Юре бы одному отсидеться. В тишине.

С понедельника они на работу к нему все забегали — его женщины, по очереди. Какой-то у них график, одна за другой, следом. Жена, любовница, мать, сестра. Дочка только не участвовала в этой демонстрации. Позвонила разок. Спросила, позевывая и пожевывая: па, ты че, бросил нас, что ли? И чего-то стала расспрашивать про сколько ей денег полагается по алиментам. И можно ли сразу за полгода. А то ни шмоток. И телефона нет нормального. Вот что тут сказать?

Приходил в свою комнатенку и сидел там в темноте. В темноте — потому что от лампочки без плафона свет резкий бил по глазам, всю убогую обстановку сразу делал еще более убогой. Обойчики, диванчик, шторки штапельные на окне, две тарелки. Две вилки и прочая, и прочая. Кастрюля, люмень, сковородка, люмень. Один стакан и почему-то графин, натуральный графин без пробки, как ваза. На стене — «Портрет незнакомки», художник Крамской. Какая-то тетка, говорили, что вроде именно так выглядела Анна Каренина. Которая потом от несчастной любви под поезд. Он кино видел. Ничего не понял, тоже нормальные все люди, и всем плохо. Всем, главное, плохо, ни одной счастливой судьбы. Портрет со стенки снял. Повесил календарь, с работы принес, виды Байкала. Виды пропечатаны были плохо. С двойной печатью — силуэты камней. На камнях — деревья и какие-то птички вдали символизируют родные просторы. И зазывная надпись. До скорых встреч.

Он приходил с работы, заваривал чай. А потом сидел в темноте, у окна сидел и пил чай из пол-литровой банки. Хороший крепкий чай. Свежезаваренный, настоящая роскошь. За стенкой бубнил телевизор, передавая новости, за другой стенкой какой-то мужик все звал громко — Даша, Даша. А она ему отвечала — Костя, Костя. Словно стоят они на разных берегах реки, и ветер уносит слова, и они хотят докричаться. По двору ходила какая-то бабка в пуховике с рыжей дворнягой. Дворняге хотелось прыгать и бегать. Но бабка держала поводок крепко, изредка присаживалась на скамейку, а собака поводок все тянула и тянула, на волю рвалась.

— Да отпусти ты ее, — шепотом подсказал Юра. Бабка послушалась, и собака рванула на эту волю, пробежала пару кругов вокруг дома, увидела, что никто за ней не гонится, и пошла опять к хозяйке, села рядом, и они сидели так, как два истукана, пока собака не замерзла и не стала поскуливать. И так они — бабка с дворнягой — каждый день. Хоть часы проверяй.

Время шло, все стало входить если не в колею, но появилось то, что называется режим. Устаканилось — вот оно, словечко. Изредка позванивала мать, докладывала новости, новости касались, как всегда, Валькиного мужа. Про Катю матери говорить было неинтересно, даже про внучку — односложно. «Приезжала твоя дочь, взяла деньги. А потом звонила Катя и просила, чтоб деньги «малолетней нахалке» не давали». И мать неохотно пересказывала, что Катя еще говорила. Но Юра плохо вслушивался, вообще сразу начинал тосковать, потому что при мыслях о семье возникало одно — стыд, стыд за неоплаченные долги, за все неоплаченное, за дочку, что так плохо она одета. За Катю, за нее, за бедную.

А вот и нет. Кто из них бедный, это еще поискать. Потому что мать вскоре позвонила: «Я всегда примерно этого и ждала». Катя, оказывается, «закрутила» и «пустила в дом» мужчину. Во как. Мужчина поставил там новые окна и вообще плотно взялся за ремонт, какие-то полы сейчас стелет. И все как-то от него отстали, и мать с удовольствием погрузилась в сложную жизнь дочери с зятем. Новый мужчина Кати вовсю устраивал себе гнездо на Юриной жилплощади. Позвонила как-то пьяноватая тонкая и звонкая Оля и сообщила с гордостью, что и она нашла себе какого-то, ты его знаешь, ты его не знаешь, хочешь узнать, не скажу кто. Загадочно. А Юра знал только одно — не знаю я ничего и, главное, знать не хочу. Дочка тоже угомонилась. Ходила себе в школу и, кажется, уже не прогуливала, потому что новый мамин муж поставил условие: за каждую пятерочку — денежка. Так что стимул там появился учиться на «хорошо» и «отлично». Нет, только на «отлично», потому что четверки не в счет. Не оплачиваются. — Эх, если бы раньше так, — мечтала Юрина мать. — Так, может быть, она и на золотую медаль пошла.

Но весна все равно пришла. А Юра приходил с работы, заваривал себе лапшу в коробке и пил чай из своей пол-литровой банки. Пялился в окно. Чем не телевизор. Вот и знакомая собачка. А бабка-то! Бабка — никакая, оказалась, не бабка в пуховике, нет никакого пуховика, весна же, все в легких пальтишках. Обычная женщина, молодая, кстати, и что-то знакомое даже, волосы рыжие.

— Нинка, — крикнул он в форточку, — Нинка! Кузьменкова! А Нинка подняла голову и стала всматриваться по сторонам, щуриться. Она всегда была близорукая. И очки носить стеснялась. Они сидели за одной партой, и она давала списывать. А потом... Что потом? Целая жизнь прошла. И все изменились, только Нинка прежняя — рыжие хвостики и щурится.

Юра схватил куртку, побежал по лестнице и по двору бежал, а дворняга прыгала вокруг них, пока Юра верещал какую-то чепуху про то, как он Нинку рад видеть. И как он ее искал, оказывается, все эти годы, и ждал, что они встретятся.

— Это я ждала, — серьезно сказала Нинка. Вот так или примерно так в жизнь одного человека входит другой человек, и все начинает меняться. Как времена года, как погода, как направление ветра, как перемена участи. И впервые за многие, многие годы Юра в тот вечер пил чай из настоящей фарфоровой чашки с блюдцем. Чашка — синяя-синяя, с золотой каемочкой, и фарфор тонкий-тонкий, прозрачный совсем, слоновая кость называется такой фарфор.

Загрузка...