Розы с хризантемами

Посылку для Нади Смирнов вручил Ирине прямо в аэропорту, выловил у стойки регистрации. Так бы она, конечно, отказалась, наврала что-нибудь: некогда, дел по горло, чтобы ехать куда-то, и т. д. А тут Смирнов хитренько выспросил все по телефону, разведал. Штирлиц. И вот пожалуйста — очень прошу! Будто почту отменили.

В пакет Ира тут же, в самолете сунула нос. Ну и что? Будто Надька кофе себе не купит, кроме как этот смирновский пить. Или конфетки эти. Подумаешь, конфетки швейцарские. Коробочка малюсенькая, а стоит, небось... И ведь завернул все так затейливо. Старался. Воздыхатель. Сколько лет прошло, а туда же. Надя, Наденька. А Надя живет и в ус не дует, сама по себе. Всегда — сама по себе. Ира в ее присутствии чувствовала всегда себя так, словно Тра, приодетая в валенки и китайский пуховик, посреди вернисажа в музее изящных искусств. Рядом с Надей Ира чувствовала себе лохушкой.

Неловкой, грузной, корявой, нелепой. И теперь тащиться через весь город отвозить милой Наденьке кофеек и конфетки. Смирнов обрывал телефон — видела ли она Надю, спрашивал, беспокоился. Эгоист. Ира что-то плела. Сочиняла, что некогда. Смирнов ныл, упрашивал. Пришлось ехать, чтобы отстал. И тут — вот смех, перед этим визитом Ира даже в парикмахерскую сгоняла, прическу сделала, вид дурацкий, ногти накрасила. Лак тоже дурацкий, розовый перламутр, дешевка. Вообще вид позорный. Долго звонила в дверь, никто не открывал. Только соседка высунулась, молча посмотрела и шмыгнула опять в квартиру. Пришлось спускаться во двор и сидеть там, ожидая неизвестно чего. И куда теперь этот пакет девать? С кофейком и швейцарским шоколадом.

А потом Надя все-таки пришла. Сказала: здравствуй, Ира. Мне Смирнов звонил, говорил, что послал мне какие-то гостинцы. А Ира эти гостинцы Надьке сует — вот вам, пожалуйста, барыня. А Надька, хамка: в дом не зову, не прибрано. Сама в подъезд и исчезла. А Ира осталась с открытым ртом. Потому что у Надьки вид был, как у... Вот если бы она не знала, что Надя совсем не пьет, то решила бы, что девушка в глубокой коме запоя. То есть вид человека, отчужденного от действительности. Или, может, болеет сильно. Вот эта Надя — как отдаленная копия самой себя. То есть, значит, Ира со своим нелепым маникюром и стрижечкой — самое то. Любая женщина отмечает в первую очередь вот это — отросшие корни волос и вид такой серый. Какая-то курточка дрянноватая. Какие-то сапожки, и абсолютное нежелание кого-то видеть, с кем-то даже говорить, хотя бы из вежливости. Надя в свой подъезд от Иры — чуть ли не бегом. Но Ира думала только о том, что Надька все-таки хамка. В дом не позвала. Кофе с конфетами не предложила. Ведет себя по-свински. И стоило ли тащиться через весь город! Курьер Ира.

— Знаешь что, Смирнов, чтобы я еще когда-нибудь...

— Подожди ты! Как она? Что сказала?

— Сказала, что в доме не прибрано, поэтому она никого в этот дом пускать не может.

— Алик что? Алик что-то сказал?

— А никакого твоего Алика я не видела! И вообще, пошел бы ты, Смирнов, со своей вечной любовью!

Ира трубку бросила с удовольствием. А Смирнов больше не позвонил. И в вечную любовь Ира не верила. Вечную любовь придумали поэты и прозаики. Чтобы в своих произведениях пережить свои дикие фантазии на предмет того, что было бы, если бы этот поэт или прозаик сам однажды не струсил. То есть пишет про то, чего нет и не будет. Никогда не будет ни с кем! А эти строчат свою нетленку и забивают мозги. Никакой любви, одна дурь. И у Смирнова — тоже дурь, придумал он себе неизвестно что. Петрарка тоже выискался. Ага. А Надька — хамка Лаура. А Надька — обычная баба.

Схватила себе мужика побогаче — и быстренько все из башки. А вокруг — ой, ой, Смирнов, Смирнов. А у Надьки были шашни с каким-то аспирантом. А аспирант, вот уж незадача, оказался женатым. И аспирантская жена устроила грандиозные разборки и скандалы. А Надька по дури — из института бегом. Говорили даже, что она потом чуть ли не в дурдоме лечилась. Такие мы нежные и тургеневские. А ее Алик все обхаживал, пока Смирнов по своим столицам мотался, входил в права наследства. У него там натуральный родной папаша помер, а жилплощадь родному сыну завещал.

А Смирнов пока там бумажки собирал, пока то да се, Надя его разлюбезная — пожалуйста, марш Мендельсона. И Алик показал лучшему другу кукиш с маслом. Институт Надька так и не закончила. Дома сидела. Не то что все остальные девушки с их курса, Надька на всем готовом. Изредка пересекались на общих гулянках, все же видели — Надька в таких шмотках, при своем Алике. Алик — барыга. Купи-продай. А у Надьки вид, словно их капиталы — не доходы с продажи дешевого шмотья, а... И совсем это не от зависти.

Девчонки рассказывали, что работали у него от безденежья, так он ведь и тех грошей не платил. Ладно, замнем историю. А Надя — такая гордая, такая гордая всегда. И на концерты в филармонии — в первом ряду. А рядом — Алик, который в музыке как свинья в апельсинах. Алику бы попроще что. Собирались тогда с однокурсниками в ресторане. Так Алик все одно заказывал — «Мурка, ты мой муреночек». Музыканты тогда заколебались. Меломан. А Надька сидела тогда в ресторане с непроницаемым лицом, словно выключенная. И ушла раньше всех.

А потом Смирнов приехал в ресторан, Надьки уже не было, а он все башкой вертел — где Надя, где Надя. Специально из Москвы прилетел. Ах, ах, такие сантименты. Напились все тогда жутко. Смирнов даже матросский танец исполнил с элементами лезгинки, пока Алик, значит, с официантками перемигивался. Но танец какой-то, прямо сказать, невеселый был. А потом — драка. Это когда Смирнов Алику в глаз засветил, зато Алик, кроме угроз, — ничего в ответ. Да и растащили их быстро. И Смирнов тут же уехал — прямо в аэропорт. Это в позапрошлом году было. Когда они на десятилетие выпуска собирались.

Смирнову Ира позвонила от нечего делать. Командировка в столицу — это на первый взгляд только здорово. А потом думать начинаешь, что никому ты здесь не нужен, не по музеям же, в самом деле, ходить. Хотя Смирнов, когда они встретились, поволок Иру как раз в музей. С ума сойти, Горького. И все там восхищался — ах, Шехтель, ах, Шехтель! Ах, русский модерн! Типа особняк строил такой архитектор, что ему в подметки никто не годится. И главное, саму Иру никто не спросил — может, она просто посидела бы где-нибудь в нормальной кафешке.

Не говоря уже о серьезном ресторане. Поели бы хоть, даже и выпили бы немного. Вспомнили. И Смирнов заладил только про Надьку расспрашивать. Надоел. А Ира сказала что знала — живет Надька с Аликом неизвестно как. Потому что Алик — постоянно с новыми девицами. И неизвестно, зачем Надьке все это нужно, позоруха эта. И вообще Алик как-то опротивел всем, кого ни встретит — хамит только и хвастается. Туда же — купчина, растолстел, как хряк.

И чего Надька с ним, правда, живет? А у Смирнова лицо, как будто ему ногу режут без наркоза. Такие глаза выпученные. Довез ее до гостиницы, и все — пока, пока, позвоню. Ира ждала, что правда позвонит, сидела в номере как дура. Скука в этой Москве, денег нет, чтобы по магазинам нормально пройтись. В Москве на каждом шагу только денежки, дай, дай. Чашка кофе в буфете столько стоит, сколько у них полноценный обед в столовой. А Смирнов только в аэропорт и приехал с этой посылкой дурацкой. Чтобы Иру потом даже на порог не пустили. Чтоб еще раз когда-нибудь она согласилась! Уроды они все невоспитанные, о себе только все и думают. Все только под себя гребут, и Надька, значит, такая же, если живет с таким уродом, как Алик-барыга. Живет — значит, устраивает ее, что муж с девками таскается. А Наде за все про все денежки отстегивает. Вот Ира бы так не смогла. Все-таки хочется уважать человека, если ты с ним в одном доме живешь.

А потом Ире стало уже не до Надьки с Аликом и прочими, потому что случилось и у Иры то, чего ждет каждая девушка. Любовь у нее случилось, вот что. На работе у них появился один, и самое интересное — Ира его зацепила своим рассказом о русском модерне. Ну да, Ира слово в слово повторила ту лекцию, которую ей когда-то в Москве прочитал добренький Женя Смирнов. А Ира выдала всю программу, и парень посмотрел на нее с любопытством.

Ире, правда, потом пришлось в кое-какие книжки заглянуть. Готовилась она таким образом, чтобы заинтересовать мужика. А потом у них такое началось, вплоть до загса дело дошло. Он потом сказал ей, что очень трогательно все было — эти неумелые совсем Ирины попытки выдать себя за даму, разбирающуюся в искусстве. Получается, что он ее за наивность и доверчивость и полюбил. Вот так Ира нашла свое счастье. Так что когда позвонили однокурсницы и напомнили, что у них какая-то там очередная гулянка по поводу встречи однокурсников, Ира идти не хотела. Но ее уболтали — хоть на часик, и еще муж Ирин сразу сказал — пошли, а что дома сидеть, они и пошли. А Ире очень хотелось перед всеми похвастаться своим мужем — лучшим, как выяснилось, на свете мужем.

И вот они ели, пили. И Алик солировал, все заказывал что-то музыкантам, два притопа, три прихлопа, музыканты с непроницаемым видом исполняли. Алик действительно сильно разжирел, глаз не видно. А когда Ира спросила, почему он без Надьки, на Иру тут же зашикали, а потом на ушко рассказали, что там была такая история, такая история. Совершенно фантастическая. Смирнов же приехал и увез Надьку! Прямо вот в тренировочном костюме, что ли, Надька пол мыла, а тут Смирнов — поехали, я за тобой. Она в доме только свой паспорт взяла.

И ничего из вещей, а у нее шмоток было — магазин открывай. А она ничегошеньки не взяла. И все фенечки, брюлики, изумруды (говорят, Алик покупал ей цацки, откупался, точнее) — все оставила. Только Алик не особенно печалился по этому поводу. Кому-то даже сказал — вот и хорошо, а то Надька надоела ему. Не знал, как избавиться. Получается, ему Смирнов руки развязал. Совершенно неправдоподобная история — с похищением Надьки. А никто не верил, что существует такая сумасшедшая любовь. Но Ира посмотрела на своего мужа и улыбнулась. Она-то теперь хорошо знала, что если любовь и существует, то только сумасшедшая. Хотя у них как-то спокойно на первый взгляд — встретились, поженились, жена ждет мужа с работы.

Муж звонит и беспокоится, если она задерживается. И еще в прошлые выходные он ни с того ни с сего принес ей огроменный букет цветов. Все вперемешку, и гвоздики там, и розы, и хризантемы — выбери, сказал, какие нравятся. А то ведь я даже не знаю, какие у тебя любимые цветы. И главное — никакого праздника ведь не было, и Восьмое марта только через неделю. А здесь просто — воскресное утро и цветы. Просто так. Потому что люблю. Простая такая история про любовь.

Метки:
baikalpress_id:  46 603