Месяц в деревне

С течением времени некоторые привычки настолько входят в тебя, в твою плоть и кровь, что ты уже и сам не замечаешь, что следуешь им всегда и во всем. Это и людей, которые за многие годы рядом, касается.

Вот, например, Ира. Вот, например, Дима. Таких, как они, женатых с ребенком, сто пар в минуту можно встретить. Знакомы с детства, то есть с самого глубокого детства. Школу, институт и многое в их отношениях можно объяснить стечением обстоятельств. Например, тем, что Ирины родители решили поменять место жительства, перебраться в другие города и веси. Ира, таким образом, осталась одна-одинешенька. Лето, подружки разъехались, жара в городе и скукотень. Вот на фоне этой скукотени — явление Димы, он берет и непосредственно на Ириной лестничной площадке вывихивает ногу. И там у нее потом обитает в связи с невозможностью вести привычный хотя бы в тот день образ жизни.

А у Иры на почве, очевидно, жары проснулись какие-то прямо медсестринские таланты, она стала применять знакомые ей по книжкам приемы оказания скорой помощи. И Диме понравился он сам в роли раненого бойца, как он морщился и тихо стонал, а Ира кидалась за каким-то льдом и т. д. Какая-то там теплота во взглядах и прочее. Молодежь, одним словом. Так что, когда Ирины подруги вернулись со своих каникул, проведенных вне города, они обнаружили Иру вовсю готовившейся к свадебным мероприятиям.

Трам-пам-пам, марш Мендельсона и платьишко. Правда, родители Иры отправили денег, извинившись, что не смогут прибыть лично, так что родителей Иры не было, но была свекровь. И все нормально, и потом родилась дочка Аня. Главное, что эта свекровь, Марь Ванна, знала лучше всех, что кому когда делать. Старший товарищ, мать-перемать. Потому что Дима не особо чтоб у мамы насчет советов каждую минуту телефон обрывать. Он в основном — мама, отстаньте, плиз. А Ира прониклась уважением и прочими чувствами, и свекровь на этих благодатных почвах прямо вот расцвела. Особенно когда выяснилось, что с дочкой, этой уже внучкой Аней, надо заниматься, а у Иры работа. А у Димы все занятия — планы и мечты о переустройстве жизни, просмотры телепередач. Так что реальная помощь — только от бабушки, тем более там опыт и знания.

А у Димы с каждым годом увеличивается тоска во взоре. А Ира как савраска, потому что жизнь получается на два дома — свой и свекровкин. Это насчет продуктов и насчет покупки таких мелочей, как стиральные и моющие средства. Даже если кто не знает, сколько это стоит в рублях и весит в килограммах. Но Иру здесь чего жалеть, она как все дружные ряды работающих женщин. И, в общем, если не вдаваться в мелкие детали и подробности, то получается, что муж все равно есть? Есть. Культурный, образованный человек. Если что, то его рука не к бутылке тянется, а к альбому с репродукциями. И он совершенно добровольно слушает передачи по радио про серьезную музыку. И если по телику тоже из этого репертуара, то он сразу же устраивает просмотр, как дочка ни канючит насчет мультиков. А Ира в телик краем глаза — некогда. Вот счастье, да? И бабушка любящая, и ребенок занят в многочисленных специальных кружках и студиях. А то, что Ира ведет дом, так не одна такая, все вокруг — пчелками, и насчет постирать, погладить, и обед, и ни одна еще не упала замертво. Так что нечего, не одна такая.

Это с одной стороны. А с другой — скучно. Правда. Если между нами. Дима же с годами не то что хамеет или каким-то очень некрасивым делается, но превращается в загадочное существо. Он на жену смотрит, и ему все время хочется ее улучшать, пусть даже так, что «ты, мать, маленько разъелась». Но это же правда! Ира, конечно, огрызается, и у нее там какие-то слезы подкатывают, но устами этого Димы глаголет истина. Тем более что можно бы и не есть после шести. Так все диетологи хором говорят. Какой-то там загадочный код в этой цифре 6, до шести хоть заешься, а после шести ни-ни. А как там после шести, если Ира до дому добирается аккурат после восьми.

А Дима — не понять, кого обнять. С одной стороны — насчет не есть. С другой стороны — «почему другие женщины находят время на стряпню, а мы едим покупные булки и пирожные?». Вот Ира как заведенная начинает возиться с тестом. Чтобы сытый Дима, обведя Ирины конфигурации мутными от калорий глазами, опять занудил про лишний вес. Диму в этот момент хочется двинуть по башке толстенным томом «Истории мирового искусства».

Вот так бы все длилось и длилось, радовало бы то немногое, что еще остается, вроде хорошей законной выстраданной отметочки по русскому — доска почета для любой матери. Но случилось еще другое — родители Иры предложили ей отправить к ним на лето прелестное дитя, на все каникулы. Поедет какая-то Елена Юрьевна и прихватит девочку. Ура-ура. И не надо осуждать эту Иру как мать, что она возликовала, что удалось спихнуть ребеночка на все лето. Пусть первым бросит в нее камень тот, кто... и т. д. А тут еще начальница говорит Ире: «Иди сама в отпуск». Ира метнулась было насчет воссоединения с родной дочуркой, но ее непосредственная подруга Надя спросила: «Ты что, с дуба рухнула? Оставь ребенка в покое. Дочь тоже имеет право на отдых, в том числе и от тебя». В общем, немножко схитрила подруга Надя, предложила поехать с ней в деревню к родственникам. И стала расписывать красоты и прелести. Вплоть до сбора ягод, грибов и крепкого сна на сеновале. И заодно чего-то там помочь по хозяйству.

Насчет грибов, ягод не вышло, а тем более сна на сеновале. Не сезон там насчет грибов-ягод, но вот прогулки по близлежащим лесам — это пожалуйста. И сколько угодно. И сбор трав, и плетение венков. И купание в быстрой реке. И ароматы, и жужжание пчел, и созидательный труд в огороде на грядках. Ира немножко подвзвыла, что спина болит, но потом застыдилась — и спина прошла сама собой. Миска с этой самой зеленью, которую только что пропалывала, и редиска, вон ее малиновый бочок выглядывает. И там еще куры-гуси, в смысле свежие яйца, вплоть до парного молока, но это надо идти в конце дня, после вечерней дойки на другой конец села. С бидоном. А Ира бидон, может, последний раз несла в третьем классе.

Так вот все и было. Это, значит, декорация. А теперь самое главное — действие. Там же еще и чувство во всю мощь развернулось. В самой красоте — на фоне лугов, полей и бескрайнего неба. Такой вот Костя на моторке возил их через быструю речку на другой берег. Там песок и купаться теплее. Паромщик. Привезет, постоит в сторонке, покурит и уедет. Деловой. Работает и занят поэтому, чтоб плескаться с городскими. А Надя с Ирой — две нимфы-наяды, волосы мокрые сушат, и так хорошо, что и разговаривать лень. Но, в общем, Ира с Костей еще и гуляли под тем звездным небом. Практически молча. Потому что там все говорит за всех природа.

То есть, значит, Ира в своем взрослом состоянии пережила то, что девочки в школьном возрасте начинают понимать. А Ира вот оказалась отлученная от самого главного — понимания, что есть жизнь. А жизнь есть любовь. И еще, что важно, — они с Костей, Ира с Костей, про эту любовь ни полслова. То есть без этого, чтоб глаза в глаза и припасть к плечу, к груди и зарыться в стог сена. Там другая разновидность — чувство шло волнами, стукнет калитка, Ира голову поднимает и видит — он, а сама его присутствие чувствует даже тогда, когда он не рядом, а вообще в другом селе пилит свои бревна или на моторке браконьеров ловит. Он и в глаза не смотрел, чтобы там кого обжигать мужскими страстными взорами. Без кинематографа обошлось.

Ну а тут отпуск все-таки тю-тю. Как его ни тяни, а вот пожалуйста, милые дамы и гражданки, предъявите железнодорожные билетики. И поезд все-таки тронулся. И на перроне Костя остался. И дождь пошел. Первый раз, кстати, за весь этот месяц. А Ира прямо вот в каком-то мареве своего чувства, неизвестно, как там она добралась до дома, на какие вопросы впопад или невпопад отвечала сначала подруге Наде, когда они в этом поезде ехали, а потом свекрови и еще мужу. Когда муж ей дверь открыл заспанный, а потом к обеду принеслась свекровь насчет посмотреть, какие гостинцы нынче производят в сельской местности.

А дальше у Иры еще хватало воздуха, которого она набралась на просторах, а потом она натурально начала задыхаться и прямо вот хиреть на глазах общественности. Все то привычное, чем она жила, все знакомые мелкие радости показались ей уже совсем пустяками. А еще же муж! А он, муж этот, совершенно ни во что не врубается! Нет, здесь надо ставить три восклицательных знака. Муж этот Дима ни во что не врубается!!! Не понимает ничего, что происходит с его непосредственной законной женой. Он ее еще больше стал называть коровой и другими словами. Наверное, где-то прав, потому что Ира придет с работы и, вместо того чтобы споро так по хозяйству пошустрить, сядет, уставится в одну точку — как замрет.

Дима уже стал с матерью активно советоваться, что, может, того, у бабы совершенно крыша поехала, не лучше ли ее врачу показать. И необязательно в дурдоме, есть же другие специалисты, не такие жесткие. И вот этот Дима на полном серьезе даже начинает обзванивать знакомых, пока эти разговоры не доходят до ушей Ириной подруги Нади. И Надя сама пришла в отсутствие Иры и навела шухеру, т. е. популярно объяснила, кого там в дурдом на стационар, если кого лечить, то только Диму, захребетника и полную сволочь, со своей мамой Салтычихой. Совсем Иру заездили. Речи она там сказала пылкие и справедливые, и Дима припух. А Ира все равно ходит как Русалочка из одноименного произведения Ганса Христина Андерсена. С какой-то блеклой улыбкой, и видно, что ей не то что не по себе в этом мире — она в нем чужая.

А потом — месяц за месяцем. Одно время года наплывает на другое. И зима пришла, и город маленько украсился цветным тряпьем и лампочками. Чуточку хоть прикрылся к праздничку. Ира пошла на базар за елкой. И пришла с базара с елкой. А лежащий перед телевизором муж Дима сказал, что это не елка, а другое совсем дерево, некрасивое. Как и сама Ира. А Ира слушала, слушала. А Дима все говорил и говорил. Потом обиделся, что она молчит, распалился совсем от обиды и к матери своей поехал. А Ира посмотрела на свою дочку Аню, а дочка смотрела в окно, и там в темноте в соседних домах зажигались цветные огоньки, и видно было, что там, в чужих домах, будет весело. А Ира говорит: «Знаешь что, Аня, мы сейчас с тобой поедем настоящий Новый год встречать». И быстро они обе собрались, какие-то у них даже нашлись валеночки и теплые платочки по случаю, они очень быстро собрались и быстро так по лестнице бежали, как будто за ними гнался кто-то, какие-то волки позорные.

Вот так они прибежали на вокзал, и им сразу дали два последних билетика. По какому-то волшебству как раз для них эти билеты и были кем-то как будто оставлены в кассе. И они неизвестно как ехали в этом поезде. Точнее, известно, неизвестно, как у Иры сердце не выпрыгнуло из горла. Аня к матери не вязалась — куда и зачем, понимала, наверное, что все непросто, зато все правильно. Вот они и приехали рано-рано, и шли по деревенской чистой улице. И там начиналась тоже своя предпраздничная жизнь. И вовсю уже топились печки, и дым, и окна в голубых ставеньках. И собачки приветливо махали хвостами, и коты на заборах улыбались. И только когда они подошли к Костиному дому, Ира увидела, что там во дворе какая-то женщина молодая развешивает белье на морозе. А Ира встала как конь перед травой и замерла. Аня на мать смотрит — и тоже ни с места. А эти простыни на морозе висят, как паруса в штиль. А тут женщина эта обернулась, вот Ира и увидела, что это никакая не посторонняя женщина, а наоборот, Костина сестра. А сестра как закричит:

— Костя! Беги быстрей! Твоя Ира с дочкой приехала! Он же вас все время ждет и ждет!

Вот тут и выбежал Костя, и бежал к ним, и все бежал, а Ира смотрела, как он бежит, и в глазах ее льдинки от слез. Такое вообще-то иногда бывает. Ждешь, ждешь, а потом заплачешь от счастья. Первый раз в жизни. Когда тебя ждут, а ты услышишь и приедешь.

Метки:
baikalpress_id:  46 535