Цветы от Ивановны

Соседи по дачам видятся только летом, тогда и дружба там, и общение интенсивное, и визиты, визиты, визиты, водой не разольешь. Дружба и взаимовыручка. Но с приходом осени все это враз прекращается, и редко кто из них знает даже адреса городских квартир друг друга. Хотя все обещают встречаться, и чтобы Новый год вместе, и все дни рождения, но редко кто и звонит друг другу. Кто боится навязываться. Но чаще дачное соседство рассматривается как нечто временное, сезонное.

Поэтому и удивилась Людмила Ивановна, услышав в телефонной трубке голос своего дачного соседа Толика: «Срочно нужно встретиться и поговорить!» И добавил нечто уж совсем несуразное: «Только на нейтральной территории». Нейтральной Толик посчитал территорию недорогого, к счастью, кафе неподалеку от работы Людмилы Ивановны. Недорогого — это важно. Потому что, несмотря на Толиково приглашение, Людмила Ивановна справедливо предположила, что расплачиваться, во всяком случае за себя, будет она. А может, и за него.

Пришла она раньше назначенного часа. И чтобы не думать о плохом, решила хорошенько подкрепиться пирожными. А потом и мороженым, а потом и Толик подсел. Хмурый. Молча смотрел, как Людмила Ивановна с аппетитом ест, сам отказался и от чая-кофе, и от чего посерьезнее. Говорили о пустяках. Но Людмила Ивановна начала беспокоиться — больно уж Толик не походил на себя прежнего. Смотрел в сторону, молчал. Вот это молчание и настораживало. Потому что обычно Толик, как все бесхитростные люди, сообщал свое мнение по любому поводу и описывал мгновенно окружающую реальность — все, что попадалось на глаза, подвергалось Толиковой оценке: красиво — некрасиво. А тут молчит.

Людмила Ивановна снова и снова начинала разговор про погоду, про цены, потом решила — блажь у Толика, прихоть, ляпнул сдуру, потом передумал. Но Толик не передумал — так же глядя в сторону, вдруг сообщил, как конферансье в концерте: — — У вашего Димы с моей Веркой... того... — — Чего того? — опешила Людмила Ивановна. — — Того. Отношения, — поморщился Толик. — — Да ну, брось, — улыбнулась недоверчиво Людмила Ивановна. Конечно, с чего бы это ее Дима, вполне благополучный в семейной жизни сын Дима начнет какие-то там «отношения» с Толиковой Верой? Хотя Вера — женщина очень непростая.

— Они с лета крутят, — гнал свои разоблачения Толик. А здесь мы эту Ивановну опускаем, потому что дальше ни одна женщина при памяти не будет говорить о себе в третьем лице вот так глуповато — Людмила Ивановна. Тем более что она для всех была Людой, для близких — Людочкой, и даже невестка звала ее так: мама Людочка. А эта Ивановна — дачные заморочки. Потому что там от простоты нравов и особой их сельской фамильярности образовалась такая общепринятая манера обращаться к женщинам: Ивановна, Викторовна, Игнатьевна. Жуть. Людмиле пришлось приложить немало сил, чтобы отучить соседей от этой дикой манеры обращаться к ней вот так запросто — Ивановна. Толик как раз долго сопротивлялся.

И сейчас Толик выходит из этого злосчастного кафе, и Люда остается над тарелкой с недоеденным пирожным. И потом, спустя время, она вспоминала этот вечер, и в голову приходило чеховское: люди пьют чай, а в это время рушится чья-то жизнь. Люда, как натура утонченная, хотела бы о себе думать вот такими словами — печальными и чуточку поэтическими. Одиночество, знаете ли.

В общем, о чем речь? Немножко даже о стыде. Потому что тогда, после ухода Толика, Люда осознала ясно, что все правда, правда про ее сына Диму и Толикову жену Веру. И то обстоятельство, что у Димы имелась уже своя жена Аня, вобла сушеная, как ее беззлобно (на его взгляд) вышучивал муж Люды, никакой роли уже не играет. И что сейчас должно что-то непременно меняться. А все перемены — это катастрофа. Потому что все, что имеем, — это более или менее налаженный график. Хотя бы порядок вещей — где что лежит, кто звонит, в какое время, что говорит. Все предсказуемо. И что сейчас должны эти вещи, как в фильмах ужасов, менять свои места, вплоть до полной их потери. С этого, очевидно, все начнется. И что дальше? Куда денется потом худо-бедно отлаженный покой? Отлаженный дисциплиной и, кстати, тяжким и нудным трудом.

Заботой. И все тогда разлетится, и не соберешь осколков. И можно отвернуться и махнуть рукой. Но что делать, если сын в жизни Люды — это все, что есть, даже несмотря на двух внуков. Но больно они похожи на свою сушеную мать. Нет, они вполне толстенькие, упитанные ребята, но все равно Анина кровь там все перешибла, от Димы — мало чего. А сам Димочка — свет в окошке. И это притом что он матери — ни слова привета и любви, ни одного взгляда нежности. Никогда. Полное, получается, отчуждение.

Какой там муж! Мужья — это уже все какие-то острова в океане. И замечают тебя только по мере надобности — где рубашка, где галстук? Почему на гарнир макароны, а не картошка? Не вслушиваясь в ответ. И разговоры в форме приказа-выговора: «Я положил сюда газету. Минуту назад она лежала здесь». А нужно только чуть-чуть вправо повернуть голову, чтобы увидеть эту несчастную газету. Сам ее передвинул, когда тянулся за сигаретами. Несмотря на то что Люда не выносит табачного дыма, он все равно продолжает курить в этой комнате, а там обои, ковры, шторы, и все впитывает табачные запахи, и потом ничем не вытравишь.

А муж в ответ на ее жалобы — строгим голосом, как сообщение по радио: «В доме должно быть удобно для всех». Подразумевается — для него. Это значит — терпи. Все терпи. Хотя с виду никто не скажет, что там домострой и молчание гробовое, когда они вдвоем. Люда только шепчет про свои дачные цветы. В городской квартире цветов мало, потому что «нельзя превращать квартиру в цветочный склад, тебе только волю дай, здесь они атмосферу поглощают, по телевизору говорили. Есть у тебя дача, вот и развлекайся там со своими цветочками».

И эта дача была как спасение. Там можно даже говорить вслух, и получается, что есть всегда собеседник. Никто не слышит чужой, а соседи по даче — люди все-таки занятые, всем некогда, и разговоры длятся ровно столько, сколько нужно по делу — как ухаживать за цветами. Потому что у нее на участке только цветы. И немного малины. Потому что только малину и можно скормить домочадцам. Никакой даже смородины в рот не возьмут, а с клубникой морока, все равно лучше байкальской не вырастишь. И дешевле купить. Все тогда дешевле покупать, и морковку, и всю эту зелень. А какие там помидоры, огурцы? Какие заготовки? Некому, никто же не ест. Вкусы — как у детдомовцев, маринованные овощи из магазина только и признают. «Отстань, мать, со своими засолками». А внукам только шоколадки, чипсы и газировку.

То, что как раз отрава, самое вредное, но невестке проще налить газировки, чем возиться с морсом и киселем. А сама смеется про отсталые взгляды мамы Людочки. И никого, собственно, не интересует сама эта Людочка. И получается, что у всех своя, отдельная жизнь. И все такие одинокие. И только придумывают себе занятия, как Людмила — цветы, а невестка — диету. Чтобы не поправиться ни на грамм. А цветы потом вянут в дачных некрасивых вазах. И что, на продажу нести? Только на работу и носит, и все удивляются — какие волшебные гладиолусы. Никто эти гладиолусы не любил, пока не увидели, какие бывают — гофрированные, сложных цветов и оттенков. Словно бабочки на ветке.

А про Веру — все правда. Потому что такая Вера в их дачном поселке — это появление инопланетного существа. Сама — как цветок. Если уж прибегать к сравнениям. А Люда еще привычно думала — зачем Верке Толик? Такой заурядный? А потом, уже в размышлениях, про Диму. Какой ее Дима. Такой респектабельный, образованный, хорошо одетый. То есть даст сто очков этому неказистому Толику. У Толика вечно руки в машинном масле, какие-то машины он все ремонтирует, ходит к соседям и помогает задарма. Так-то безотказный, о чем ни попросишь — все сделает, копейки не возьмет. Смеется добродушно, может за компанию рюмку выпить, если к столу позовут, всего одну рюмку. А пить не любит. Лицо сразу краснеет, говорит, что с водки он только спит, не веселит его водка. Выпить так рюмку и сидеть с сонными глазами. Говорит, что хозяев не хочет обижать, но лучше не надо. А Вера — прямо живая рыбка среди них, рядом с Толиком. Золотая рыбка.

И Люда решила спросить все у сына. А Дима только засмеялся: «Что-то ты, мать, стала слишком любопытной». И так за него стыдно стало, за его довольный, сытый взгляд. Улыбка родного сына внушила страх. А у нее еще хватило дурости поехать к Вере. Она знала, что Толик живет на даче, а Вера теперь одна. И Вера ее встретила хмурая, нечесаная, но Люда с грустью все равно отметила, что Верке все идет. И что лохматая, и без краски, и глаза припухлые. Ведь вот и полноватая, по сегодняшним меркам. Невестка Аня куда эффектнее. А Вера курит. И даже, совсем не стесняясь, предложила: «Может, махнем по рюмашке?» Здрасте — опешила Люда. И принялась объяснять, что она для разговора серьезного приехала.

А Вера ловко управлялась в своей крохотной кухне, где и вставать не нужно — крутись на табуретке, все под рукой, раз, два — в холодильник. Чего-то подрезала, чего-то подлила, и все, пожалуйста, наше здоровье! На часах полдень, и Люда действительно махнула водки, а потом под одобрительное Веркино «до дна, до дна» — еще одну. И тут же, разом и сомлела. Ее, совершенно размякшую, Вера увела натурально под белы рученьки в кроватку, в кроватку. Да еще и тепленьким пледиком укутала. А Вера все смеялась: «Вы точно мой муж.

Он такой же непьющий». И все, и баиньки. И Люда ведь чудесным образом выспалась, только есть вот хотелось зверски. А Вера что-то уже жарила в большущей сковородке, и Люда еще удивилась — кому столько, а потом выяснилось — им двоим. Вот они все и подмели. И никаких опасных разговоров. Говорили про цветы и про соленья-варенья. И только когда Люда засобиралась домой, Вера, прислонившись к дверному косяку крошечной прихожей, сказала: «Вы не бойтесь ничего, я Толика своего верну в дом. А за Диму не переживайте. Такие, как Дима, нигде не пропадут». Им обоим было ясно — о чем они.

Все в жизни после бурь как-то встает на свои места, если не находятся новые места. Уже при следующей встрече она увидела опять поразившее сытым покоем лицо сына. То, как он разговаривал со своей сушеной Аней, и дети в размышлениях — какой лучше брать диск и куда отправиться в кино. Но вот странное дело — когда она шла от сына, тоски не было, облегчение, да, что пронесло. Что буря, которая могла смести семейное гнездо, пронеслась мимо. И она подумала словами Веры — таких, как Дима, ничем не проймешь. Странно такое чувствовать про собственного ребенка.

Но что-то все же случилось в ту зиму, важное для Люды: она знала теперь хорошенько, что одной любви к детям мало, нужна все-таки и жалость. Что-то в лице Димы иногда мелькало, какое-то удивление, когда он встречал этот новый взгляд матери, и однажды ответил своим новым взглядом — вины, что ли. Не разобрать. Но здесь ведь такое дело — Люде стало некогда. Появилось чувство, что ее где-то ждут, вот хотя бы у Веры и Толика. И никто из них не задавал вопросов. Получилось даже что-то вроде приятельства, а потом и дружбы. А для друзей ты милая, немного смешная и бесконечно трогательная.

И когда на даче начинается сезон и соседки, подняв от грядок свои красные от солнца лица, одетые в рваненькую ситцевую дребедень, перевязанные выгоревшими платочками, и вид у них при этом немножко безумный, кричат через забор: «Ивановна, тебе укропу моего нарвать, у меня хороший укроп уродился?», Людмила Ивановна с готовностью откликается — конечно, нарвать, и укропу нарвать, и петрушки, и сельдерея. А сама в это время аккуратно срезает свои чудесные гладиолусы, чтобы торжественно разнести их потом по соседним дачам. Где живут Игнатьевна, Анатольевна и Викторовна. Да и Вера с Толиком всегда рады букету цветов от Ивановны.

Метки:
baikalpress_id:  46 509