Женщина в окне

История будет про Иру. Хотя Ира — она как все, на работе с утра до вечера, в своем детском садике, она там трень-брень — музыкальный работник. На какую-то половинную или даже на четверть ставки, плюс еще нянечка, вплоть до сторожихи. Так что из дома она раненько, чтобы в садик к семи утра поспеть, а вечером возвращается, когда уже сумерки. Ее туда подруга пристроила, благодетельница, а у Иры документик имелся, дающий ей право на то, чтобы аккомпанировать деткам, выводящим тоненькими голосами: «Василек-василек, мой любимый цветок». А Ира прямо вот радуется и утверждает, что нет людей без музыкального слуха.

В общем, Ира обычная, но чем-то она своих соседей все-таки умудрялась раздражать, какая-то слишком приветливая, не просто там «здрасте», а еще и вопросы насчет здоровья-погоды. Все же сейчас немножко очумели. И когда тебя тормозят с идиотскими пожеланиями добра и счастья и вопросами не в тему, охота развернуться и сказать вслед что-нибудь более конкретно относящееся к повестке дня. Или потом другой соседке заметить, что Ирка эта из шестнадцатой квартиры все-таки того, с приветом. Вот в этот садик один такой, вполне мэн, водил свою внучку. Летчик на пенсии, то есть его турнули из авиации, и он немножко в ступоре пребывал.

От того, что он только что повелевал стихиями, а сейчас, пожалте, пенсионное удостоверение и возможность бесплатного проезда в общественном транспорте, а ему гордость не позволяла этим удостоверением махать перед хищными личиками контролерш. Насчет пенсии — это раз. А еще его жена учудила, которая, как он думал, верное плечо и верная жена скво, напарник, как в фильмах про французских полицейских. Думал, что его ждали из этих полетов, и он ей чуть ли не цветы отовсюду вез и разную сувенирную и галантерейную продукцию, не говоря уже про питание — сумками. Такой мужик домовитый. Как, собственно, практически все эти летчики, отлученные от монотонной рутины домоводства.

Это потом Ира начала заниматься музыкой с внучкой летчика, причем по своей дури денег не брала. А исключительно на энтузиазме. Она такая, Ира, — с какими-то шальными принципами насчет денег. Она так себя лучше чувствует — когда без денег. А этот мужик — бывший летчик — сидит на детской скамеечке и ждет, когда внучка оттарабанит свои диезы и бемоли. А потом они шли провожать Иру до дома. По пути потому что. И даже пили чай у Иры, а Катя, эта внучка, всячески там развлекалась, потому что до нее дома обычно никому дела не было. А тут прямо вот сплошь вопросы: «Во что ты, Катя, хочешь поиграть?» А она такого за всю свою четырехлетнюю жизнь и не слыхивала. А там еще и кошка, и почувствовать себя вдруг любимицей — этого всем хочется. А этот сбитый летчик стал на Иру смотреть сначала с благодарностью, потом с удивлением и любопытством, и все так у них немножко закрутилось в область неясных чувств. И гости Иры, к ней же гости приходили время от времени, по этому поводу повздыхали трагически и покинули место чаепития.

Нет, вот так вечером, часов в восемь-девять, в окно смотришь: дом напротив, в этих окнах помаленьку семейства успокаиваются, мужики — перед ящиками, в позах Наполеонов на Ватерлоо, с тарелками, а женщины туда-сюда снуют, туда-сюда по этим квартирам. В окно все видно, у них лица... разные, короче, лица у этих женщин. И про них такие истории бесконечно, просто бесконечно можно рассказывать, тысяча вторая ночь Шахерезады. Эти женщины изредка глянут в окно, а иногда и замрут. Одинокие. Несмотря на то что там, в глубине комнаты, мужчина добавки просит. Вот и Ира — в окне, смотрит в темноту, вглядывается... История про Иру все равно получается как история про Асю Клячину. Ну, все помнят — которая любила, а замуж не вышла. Кино такое было, Андрона Кончаловского, хотя какой он Андрон?

Его Андроном мама в детстве звала. А потом и пошло, пошло, он потом, прямо вот на седьмом десятке стал обижаться и объяснять, что его зовут нормально — Андрей Сергеевич, а никакой не Андрон. А он Андроном называется даже в справочниках и энциклопедиях. А чего удивляться, сам, небось, ляпнул один раз, второй: «Очень приятно, Алексей Александрович. А я Андрон. Просто Андрон». Вот была у Иры одна знакомая девушка, ее дедушка в детстве звал Пипен. Понятно — почему. Но это же там и осталось, в детстве. Ей же не приходило потом в голову, когда она подросла, говорить: «Меня зовут Пипен Анатольевна»? А? Короче, никакая, конечно, Ира не Ася, а тем более не Клячина, а наоборот, Пономарева. Ничего удивительного. Все вполне среднестатистическое, у каждого, небось, этих Ир знакомых полно, и Пономаревых — тоже. Так что можно и про Иру рассказать, потому что каждая женщина имеет право на свою историю.

И летчик уже потом, когда встречи с Ирой прекратились, стал жить какой-то уже не своей жизнью, вплоть до того, что даже устроился сторожем в садоводство. Этот нестарый, кстати, мужик. Его жену такая работа врасплох застала, что его опять дома нет, вроде сначала все устраивало, а потом опять начались раздражения. И все тянулось и тянулось, а этот летчик как будто уже памятник самому себе, своим несбывшимся мечтам. Только в небо смотрит. И так всю эту историю можно было бы и закончить — ничем, как чаще всего в жизни. Никто ничего не делает, а все только смотрят. Кто в небо. Кто под ноги. И все ждут смены времен года, и никаких желаний.

Первая, кому все надоело, — это летчикова жена. Потому что женщина все-таки будет поактивнее мужчины. Она с ужасом однажды поняла, что все, хана. Что у дочки своя жизнь и ей придется мириться только с одной ролью — классической бабушки. Вплоть до вязания носков и варежек и перемалывания с приятельницами жизненных перипетий героев сериалов. И эта жена рванула в круговорот событий, то есть пошла навстречу новому чувству, так ей не захотелось быть пенсионерской женой. Кто у вас муж? Пенсионер, сторож в садоводстве. И, кстати, не прогадала. Так что летчика отпустили на волю. И судьба смилостивилась и дала еще один шанс, все так хорошо устроилось, потому что, как говорилось, он занимался в семье закупкой продовольствия, и вот он на этом рынке встретился с нашей Ирой, которая выбирала для кошки еду.

И у летчика хватило ума или остатков отваги, чтобы взять у Иры сумку и чего-то там начать хотя бы говорить, а не просто — отвести глаза, будто он зрение потерял резко в одну минуту. И, главное, еще вот что — мужик он был в принципе правдивый, он пришел домой и честно жене сказал, кого встретил на базаре. Его жена тоже в принципе женщина была добрая. Тем более еще совпало, что она этого мужа своего совершенно разлюбила. Тем более что она еще книжки читала, а там, в этих книжках, популярно объясняли, что есть такое состояние — энергетический вампиризм, и она, когда прочитала, сразу поняла, что этот вот сбитый летчик, ее муж, — он в ее жизни конкретный энергетический вампир, Дракула, если по-простому. Он своей пассивностью лишает ее жизненной энергии, а там, значит, не за горами тогда немощь, старость и все прочее. А какая старость, если женщина еще и не жила как следует.

Тем более что неизвестно: если он такой вареный ходит, если у жены не вызывает чувств, то всегда может найтись какая-нибудь ловкая и как раз беспринципная. И тогда пиши пропало, размен жилплощади и прочие прелести с дележкой совместно нажитого имущества. А эта Ира — она не будет тягать чужие квадратные метры, а наоборот. И летчикова жена одобрила выбор судьбы, что жребий выпал на Иру. Она, правда, не сказала мужу — еще и потому лучше, что пусть с их внучкой занимается человек, у которого есть педагогическое образование, чем искать кого-то, а там неизвестно еще, как повезет. Потому что для занятий с девочкой не доходят руки ни у кого.

Эта летчикова жена даже чувствовала свою вину. Правда, бывает, когда люди чувствуют вину за то, что не любят. Она же возникла тогда с претензиями, когда у мужа, на которого все махнули рукой, наклевывался роман. И если кто думает, что сбитый летчик проявил характер и сказал «отстань» своей жене, у которой у самой рыльце в пушку... Все знали, он не знал насчет ее интрижек и прочих невинностей, как она их называла, с лицами много моложе себя. Он же тогда не сказал этой жене, которая его разлюбила или вообще не любила, что ее место теперь где угодно, но только не у него в сердце. Но поэт предупредил, что «привычка свыше нам дана, над нами властвует она», и был прав. И летчик поплелся тогда по месту прописки. А дочка взяла на себя труд отводить-приводить Катю, а потом и вообще перевели Катю в другое дошкольное учреждение. По-тихому и от греха подальше.

А он же, конечно, не догадывался, что в его отсутствие, когда он все летал и летал, жена лихорадочно пытается вскочить в последний вагон поезда, увозящего ее молодость. Она же с виду еще очень ничего. И многого еще хочется, каких-то волнений, а интерес поэтому все сугубо к молодежи. Так она и признакомилась с одним, из другой возрастной группы. Десятка полтора разницы. И объявила мужу, что финита. Это еще до Иры было. Может быть, там этот роман бы усох, как все остальные, если бы муж продолжал бороздить просторы воздушного океана и продолжал отсутствовать по две-три недели, а тут он маячит и маячит, и времени для свиданок не остается. Вот она и рискнула — объявила про финиту. Правда, не посоветовавшись с молодым, что их отношения претерпевают серьезный крен в сторону узаконивания. Парнишка рот открыл. А там уже и квартира была снята. «Поживем так, — сказала эта доморощенная Мессалина, — пока решится вопрос с разводом».

Это все предыстории истории Иры, которую кинули, чтобы объяснить, почему кинули. А вдобавок ко всему единственная летчикова дочка решила, что раз все вокруг говорят о карьере, почему бы ей не попробовать стать бизнесвумен. И принялась все работать и работать на работе и заключать всякие контракты в позднее время суток, с подписанием этих контрактов исключительно в заведениях с подаванием еды и напитков и танцами до упаду. А там же девочка. Малютка Катя четырех лет. И кто с ней будет сидеть долгими зимними вечерами, пока мама на работе? Потому что малюткин папа давно смылся, и не вспомнить даже, по какому поводу. Поэтому дедушку, летчика на пенсии, определили тогда, пока временно, для присмотра за единственной внучкой. Дед мужественно принял все удары судьбы и в садик — из садика водил внучку, не ропща и сохраняя это мужественное выражение лица. Еще хорошенько не врубаясь, что он ничегошеньки не смыслит про окружающую действительность. Потому что там, в своей авиации, не то что жил на всем готовом, но в графике. А здесь — сплошная полоса отчуждения. И надо было себя чем-то занимать. Вплоть до поиска работы. Потому что сидеть дома — это с ума сойти, вот он с внучкой и ходил туда-сюда. Это еще тогда, когда Ира нахваливала способности Кати петь верно песенку про василек.

Он к Ире тогда присматривался, как турист, попавший в новую страну. Она же так ведет себя, разговаривает — как будто она все-таки пьющая, Ира эта, хотя ее поддатой вроде никто не видел. Но вот к ней эти ходят, там никаких специальных врачей не надо посылать для диагноза, и так все понятно. Ира одной соседке сказала, что эти двое, они по двое ходят, художники. Ну да, художники. Какие художники? Нет теперь никаких художников. Кто-нибудь видел хоть одного художника в жизни? С этюдниками? Прищурившись чтобы глядели на перспективу, всматривались в горизонт и ладони рамочкой? В беретках чтобы, под Че Гевару? Вообще их уже нет, какая-то профессия из Красной книги. Может, и эти двое, что к Ире ходят, и остались. Они ей дверь квартирную, которая снаружи, расписали райскими цветами и птицами. Пока бдительные гражданки-соседки срочно не собрали митинг на предмет того, что Ирина дверь портит вид. Ну да, в подъезде там вид, Ирина дверь на фоне панелей, крашенных веселенькой синькой, смотрится диковато. Ира под давлением общественности дверь замазала.

Жалко, конечно. Райские цветы и птицы исчезли, испарились, растаяли. И к Ире теперь не придраться, хотя охота, Ира тихая, и гости тихие. Похоже, не бухают все-таки. Одна из наиболее любопытствующих как-то решила устроить проверку, пришла типа за солью, а они там сидят на кухне, Ира с гостями, и, с ума сойти, чай пьют с пирожками. Один, правда, вполголоса стишки читает, декламирует, но тихо. Соседка взяла соль да и отправилась восвояси, и нечего потом было рассказывать. Про что рассказывать? Сидят и пьют чай мирно. Ни тебе водки, ни тебе килечки в томатном соусе.

Но мужики оказались понятливые. Когда летчик в дверь позвонил, уже с вещами, с чемоданом, пока Ира теребила какой-то фартук, они смылись интеллигентно, оделись и ушли. Потом, правда, не выдержали, зашли в какой-то ларек по дороге, чтобы поднять от всей души тост за Иру. И за этого сбитого летчика. Тост за любовь. За что же еще?

Метки:
baikalpress_id:  46 497