Валино приданое

— Подожди, я сейчас, — полузадушенным шепотом говорит Валя в трубку. Валя не может: а) говорить по телефону в этой комнате; б) говорить без очков, без очков она как будто хуже слышит; в) говорить без чашки чая перед глазами, можно и не пить, а просто смотреть. Теперь нужно пройти на кухню, снять там трубку с телефонного аппарата, пройти в комнату, положить трубку уже там на телефонный аппарат.

Все в их доме предпочитают говорить по телефону на кухне, посмотрев выразительно, если кто толчется рядом с тарелкой супа или чашкой молока, чая, кофе. Этот кто-то вздыхает, говорит сакраментальное — зачем тогда второй телефон? Действительно, зачем? Если им не пользуется практически никто в доме, хотя и стоит он удобно — можно, развалившись на диванчике, говорить, говорить, говорить. Кухонный аппарат висит на стенке, так что не особо и наговоришь, подняв подбородок высоко-высоко, а лучше стоя. Все в доме получается неудобное, не для жизни, все нужно давно переделать, перевесить, но руки не доходят. Все хором говорят про кухонный висячий телефон. И никто ничего не делает. А смотрят все выразительно на Валю, когда она соизволит внять просьбам и пожеланиям. А у Вали элементарно на все сначала не было времени, потом не стало сил. Когда-то давно, дочке тогда было пять лет, что ли, сейчас пятнадцать, Валя одним далеко не распрекрасным днем, как раз в день рождения дочки, поняла, что не любит больше мужа.

Причем подумала спокойно, прямо вот такой длинной фразой — я не люблю больше своего мужа. Но Валя была хорошим человеком, а у хороших людей на смену одним их чувствам приходят другие, на смену любви пришла жалость. Валя стала мужа жалеть, но это тоже отнимает уйму времени, а сил и того больше, когда любишь — день становится буквально резиновым, на все, на все хватает, на какие хочешь дела и желания, день можно растянуть, и все только с радостью, с одной бесконечной радостью. А когда жалость — остается только чувство долга. И немного вины.

Валя мужа очень любила. Настолько, что сразу простила ему то, что он на ее любовь — не очень и взаимно, принял Валю в свою жизнь по какой-то необходимости и по вялости характера, и потом ему очень льстило такое ее отношение: что ни скажет он — у Вали в ответ один восторг, натуральный, искренний. А свекровь фыркала, она Валину реакцию проверила однажды на свое фырканье и поняла, что девушка без обид. И пошло-поехало, как в старой пьесе — кем-то все восторгаются, кого-то бранят. И на Валю — с усилением насмешки, сплошной юмор и скепсис. Про Валю свекровь долго говорила с усмешкой — наша-то...

Валя какая-то им была чужая. Со своими борщами, пирогами и холодцом по бабушкиному рецепту. А свекровь гордилась тем, что она есть как птичка. Кефирчик, кашка. Валя видела, что такая еда у свекрови скорее от лени, чего с этим холодцом возиться, когда есть овсянка, и суп свекровь варила прямо какой-то студенческий — с колбасой. Дешево и сердито. Свекровь первое время прямо вот с ужасом смотрела, как Валя с рынка все тащит и тащит, какие-то эти жуткие говяжьи ноги. Какие-то безумные куски свинины, картошку — ведрами, капуту — сумками. Слова такие — на засолку! Какое-то прямо промышленное количество продуктов начала потреблять их семья. Правда, она должна была вскоре признать, что такое ведение хозяйства намного экономичнее прежнего, что никто не отнимает у свекрови положенного ей вечером стакана кефира. И если хотите супа с колбасой, то пожалуйста — вот вам солянка. И капусту лучше самим солить, чем с рынка. По бешеным ценам. И варенье.

И прочее, прочее, вплоть да того, что выяснилось, что Валя еще и отлично справляется с ремонтом. Всякая там шпатлевка потолков и побелка-покраска, вплоть до того, что взяла книжку «Сделай сам» и самостоятельно поклеила кафель в ванной. Кривовато, правда, но пока сойдет. Это «пока» стоит уже без малого десять лет, одна только плитка отлетела, ее туда уже не впихнешь, так Валя этот квадратик аккуратно закрасила белой краской и прилепила резиновую игрушку, очень забавлявшую дочку Аню во время купания.

Все, что касается ведения дома, — на Вале. Свекровь только хмурится, говорит так немножко в пространство — надоели эти шторки в кухне. Этого довольно, чтобы скоро на кухне появились новые шторки. А старые куда? На дачу. Дачу они тоже купили по настоянию Вали. Продавали дешевый участок, свекровь схватилась за голову, представив себя в три погибели над грядками. Это что же — новые слова учить? Компостная яма? Навоз? Но и здесь обошлось. Веранда и пара креслиц, вполне все буржуйно, как маленькая Аня выразилась. И не так убого, как на тех дачах и участках, на которых Валиной свекрови приходилось прежде бывать, чисто у них даче и без битой посуды. Наоборот, дачка-игрушечка. Но спасибо Вале в их семье еще никто не научился говорить.

Вечерний звонок — это вечерний привет от Верочки, сколько знает ее Валя, подруга всегда будет Верочкой, ее все так зовут: и друзья, и сослуживцы, и новые знакомые — ласкательно. Верочка сладенько тянет слова и хлопает ресницами. Она привычно кокетничает со всеми — такой стиль: и со слесарем из домоуправления, и с самой домоуправшей, и с одноклассниками своего сына Мишутки. Кто-то обязательно называет ее дурочкой. Но без дуры. Верочка не сердится, забывает таких умников. Верочка добра, приветлива и, как она всем говорит, легкомысленна. Но какое там легкомыслие, это только на первый если, не пристальный и не любящий, взгляд.

Зато Верочке всегда и везде везет, так же и со всеми ее мужьями, их было три. Сейчас маячит четвертый. И вот так она звонит Вале, чтобы обсудить давно принятое решение — сказать мужу «все». От Вали ничего не требуется, вовремя вставлять дежурное — да ты что, а он что, ну ты даешь. Все мужья Верочку обожают. И что самое забавное — все свекровки тоже. Стоит Верочке чихнуть в промозглый простудный сезон, эти свекровки встают в очередь, чтобы накормить Верочку свои малиновым вареньем и сходить для нее в аптеку.

Впрочем, Верочка — вполне толковый специалист на своей работе. И время от времени подгоняет к Вале клиентов, но их быстро перехватывает Валина начальница, и Вале не достается ничего — ни почестей, ни денег. Валя работает на тряпичном, как она его называет, складе. Сидит среди полок, заваленных мануфактурой, и отмеряет владельцам магазинов и ателье метры ткани, а если нет заказчиков, из обрезков ткани мастерит игрушки. Этими игрушками завешаны проемы в стенках, время от времени особо щедрых клиентов хозяйка одаривает Валиными клоунами и Коломбинами. Клиенты потом выспрашивают, кто художник, но Валино авторство хозяйка скрывает. Неизвестно почему. Сама, скорее всего, не знает, к чему такие игры в таинственность.

А Верочка работает приемщицей в ателье. Вот так они все связаны. Служба быта. У Вали жизнь неинтересная. Поэтому она так ценит Верочку, это у подруги страсти-мордасти и калейдоскоп улыбок. А Валя приходит с работы, и ее семья сидит — все трое в большой комнате на диване, и когда она заглядывает туда поздороваться, они как по команде поворачивают головы и смотрят не на Валю, а на то, что у нее в руках — на сумки с едой. Раньше дочь Аня ждала мать с работы и искала у нее новую игрушку. Потом выросла и стала стыдиться этих нелепых самодельных клоунов и мишек. Прятала их, если приходили подружки, стеснялась, что у нее эти дурацкие самодельные, бедные игрушки, у других девочек — красивые Барби.

Большая комната. У одной стенки — диван, прямо напротив — телевизор, и все сидят как на вокзале и ждут, что придет поезд. Смотрят этот телевизор — как люди смотрят расписание движения транспортных средств. А потом приходит вечер, и все расходятся по «своим» комнатам, муж — к себе, свекровь с Аней — к себе. Аня долго ныла, чтоб ей был выделен хоть угол. Для этого Валя купила шкаф с полками, вот шкафом и перегородили. Получилось немножко как в общаге. Ане пошли навстречу. Но обиделась свекровь. А какой там выход? Не в проходную же? В проходной, этой большой комнате, спит Валя.

Потому что ложится позже всех и встает раньше. С вечера — посуда, стирка, глажка, утром — завтрак. А потом одна зима была, такая странная — тогда Валя немножко так помешалась. Влюбилась потому что. Но только — никому! Никто не знает. Но тогда даже Верочка, обычно вполне равнодушная к другим людям, про других — неинтересно, стала замечать перемены. А перемен-то всех и было — что попытка любви. Один там на работе у Вали появился. Короче, из Москвы. Представитель. Долго он там чего-то у них представлял, насчет как открыть еще сколько-то торговых точек. А Валя прямо вот вспыхивала розовыми щеками — навстречу, лепетала и глазами смотрела, как большевичка на Ленина. Сама себе напоминала подругу Верочку. Идиотством.

Он потом уехал, конечно, представитель этот. А Валю отправили вдогонку. И она размечталась насчет таинственной, запорошенной снегом Москвы, все таким когда волшебным светом залито, желтым, в кино видела, огни большого города — как Большой театр подсвечен, снизу откуда-то, эти лошади. Скверы, бульвары, само собой. Какие-то прогулки ей мерещились, сочинялись. А ничего и не было! Тот дядька столичный объявился один только раз, передал бумажки, насовал замечаний, чего-то буркнул нечленораздельное: туда позвоните, сюда поедете. И все. И это, заметим, невзирая на то, что его встречали как нормального гостя — хлеб-соль, экскурсии. Вообще занимали, развлекали без надоедства. Такое, оказывается, в единичном смысле когда, провинциальное гостеприимство. А Валя еще пекла какие-то все пирожки, чтобы он не оголодал, будто не понимал ничего мужик, чтоб потом так хамить. Личико такое сделал при встрече...

А Валя летела тогда в самолете и понимала, что у нее какой-то кусок сердца оторвали. Так, не то что больно, а вот врачи придумали же про отрезанную конечность — фантомная боль. Болит то, чего нет. И так болел отсутствующий кусок сердца — как будто через Валю, на этой огромной самолетной высоте, неслась равнодушная Вселенная холодным сквозным ветром. Как будто Валя на пути какого-то потока, и не уклонишься. Попалась под руку, что ли.

И она еще, когда приехала, долго по дому чего-то возилась: какой-то стирки опять накопилось, каких-то кастрюль-сковородок нечищеных, глажки вагон, и еду готовить — конвейер. И она не то что устала, она устала жить вот так — на обочине. Ее жизнь вдруг показалась ей какой-то придаточной. Вот так — исчезнет она, а заметят отсутствие только потому, что горячая еда пропала. Или чистое белье. И Валя впервые в жизни заплакала. Молча и беззвучно. Как могут плакать только очень одинокие люди — без умения всхлипывать и подвывать. Чтоб кто надо увидел и успокоил. Но открылась дверь — и в дверях показалась сначала свекровь, следом дочка, и завершал процессию муж. И они в своих пижамах, халатах и сорочках жмурились от света кухонного светильника, и молчали, и смотрели потрясенные на Валю, пока она вытирала глаза. А потом там прямо вот какой-то греческий танец сиртаки образовался. Потому что каждый из них пришел и обнял Валю, свой кусочек Вали. И они начали топтаться своим странным танцем, чего-то они говорили, какие-то свои слова утешения и благодарности. И первой заплакала свекровь, потом — впечатлительная дочка Аня. А затем и муж включился в негромкий греческий хор этого семейного очищающего душу рева.

Зато как они потом все захотели есть! А непьющая свекровь так даже достала бутылку коньяка, купленную сто лет назад, чуть ли не десять, и все никакого не было повода. И котлеты ели, холодные, прямо со сковородки. Прямо вот поставили сковородку с котлетами на беленькую крахмальную скатерть. Свекровка Валина ведь никаких клеенок не признает. Только чтоб скатерки. И только чтоб льняные. А что? Валя не против. Конечно, это красиво — когда вся семья собирается за столом, покрытым камчатой льняной скатертью. Валино приданое.

Загрузка...