Сладкий чай с драконами

Элькин отец страшно гордился собой, что выбрал для дочери такое красивое имя — Эльвира. Надо же — слесарь-водопроводчик в домоуправлении, а туда же — Эльвира. Он любил рассказывать, как приходил чинить кран к одной, в шелковом халате с драконами, вот ее и звали Эльвира.

Красивую судьбу намечтал для дочери, чтобы и его Элька вот так поднялась до недосягаемых простым смертным высот, где носят такую экзотическую красоту — халаты тонкого зеленого шелка, на белой подкладке, и все сплошь заткано драконами. Кимоно. Смешно, но в Элькином облике что-то японистое все-таки проглядывало — белое личико овалом, черная атласная челочка и раскосые глаза. Но Эльку до седьмого класса все упорно звали Ливеркой. Какая там Элеонора, только Ливерка да Ливерка.

Это пока они с матерью не переехали. Это мать чего-то распсиховалась, кстати, без особого на тот момент повода, и развелась с отцом — сказав, что надоели ей всякие и в халатах, и без халатов. Вот и подала заявление практически на ровном месте. И сразу стала косить под старуху, хотя ей к тому времени и сорока не было, но халаты появились там как раз не шелковые, а, наоборот, байковые. Элька звала их психушечными. Больничной раскраски халаты с толстыми белыми пуговицами, пришитыми крепкими суровыми нитками крест-накрест, намертво, такая пуговица отлетала вместе с куском ткани. Платочки ситцевые и постное выражение лица.

Домой Эльке идти не хотелось. Цветы герань вместо горшков мать упорно сажала в старые дырявые кастрюли и банки из-под зеленого горошка. Герань вид от этого имела неопрятный и бедный, как и вся окружающая Эльку действительность. Вот странное дело, Элька как-то, спустя много лет, когда жила за границей, увидела эту ненавистную ей герань, рассаженную в причудливые кашпо. И каждый цветок там горел редкими оттенками самых разнообразных цветов. А хозяйка с гордостью рассказывала, как она добывала этот или другой сорт. А Элька все удивлялась — как люди гордятся и носятся с таким позорным растением.

Свою новую жизнь в новом доме Элька начала с того, что здорово поколотила соседского мальца за очередную «ливерку». Хотя здоровая была девица, и драться в ее возрасте казалось уже неприличным. Но парню она тогда хорошо врезала, тот побежал жаловаться матери, та принеслась на разборки. Громкого разговора по душам не получилось, потому что Элькина мать вышла на лестничную площадку в образе как раз вот страдалицы. На такую и голос повысить грех, только пожалеть, чтоб потом при встрече обойти стороной.

С тех пор мать Эльки и отгородилась стеной отчуждения и от своих новых соседей. А Элька с Толиком, соседа Толиком звали, как-то вяло начала дружить, а потом и вовсе они поженились, как раз перед Толиковой армией. Элька родила сына и перебралась к Толиковой родне — спустившись вначале на этаж ниже, а потом и вовсе перебралась на соседнюю улицу, к дальней Толиковой родственнице, все время свое проводившей в ожидании дачного сезона. Одно неудобство — ящики с рассадой повсюду и закрытые, во избежание сквозняков, форточки. Мать Эльку с внуком навещала редко. Они все — эти люди казались Эльке маленькими детьми, и только жалуются, жалуются и жалуются и делятся только обидами.

Старшая среди них оказалась сама Элька. Потому что все какие-то, на ее взгляд, маленькие разумом, что ли. Вот даже мужа Толика взять. Его письма из армии — как сочинения на тему «Как я провел лето» (осень, весну, зиму, еще раз — осень, зиму, весну и т. д.). Писал, что скучает, но больше, что очень хочется сладких мятных пряников, сухарей с изюмом и конфет-подушечек, но только чтоб в какао, название «Популярные», и сала шпик. Там в гастрономе на углу в левой витрине никто не берет этот шпик в красном перце, а Толику прямо снится. Все же за колбасой стояли всегда. «Любительской» или «Чайной». И Элька шла на почту и паковала свертки с пряниками, сухарями и салом шпик. Защитнику родины — привет из дома. И пачка фотографий — сын Миша с погремушкой, сын Миша сворачивает ящик с рассадой, сын Миша с пластмассовым зайчиком. У зайчика здорово обгрызены ушки.

А потом Толик вернулся и первые полгода только и делал, что ел без остановки. Все ел — и пряники, и сало шпик, что Элька наварит на три дня, за день и сметал. Болезнь у него, что ли, такая образовалась — и он ее едой лечил. А про армию рассказывал только то, что кушали там плохо и о чем мечтали — чтоб покушать. Элька поправляла, что так говорить — кушать — некрасиво, так только дети говорят. А Толик вскипал — пока вы тут отжирались, я кушать хотел. А на сына Мишу смотреть ему было неинтересно и на Эльку — неинтересно. Тем более что и Элька за два года изменилась, раньше веселая — туда пойдем, в гости, в кино, а сейчас считает каждую копейку и складывает в баночку, и не допросишься у нее. И про работу все пилит и пилит. Поэтому и ушел Толик, вот к матери и ушел. А кто бы не ушел: парню двадцать лет, а рядом с ним какая-то тетка с нотациями, это жена, и другая тетка — родственница, чтоб не курил, а то вся рассада перемрет от курева. И закройте наконец форточку!

А следом и Элька с ребенком — к матери, но там жизни хватило на пару недель, да и с Толиком постоянно сталкивались, то во дворе, то вообще в подъезде, он уже кричать стал, что Элька специально караулит его, чтоб со свету свести. И Элька пошла к отцу, разыскала через милицию и заявилась вот так ранним утречком. «Здрасьте, дедушка, это ваш внук Михаил». А родный папа, значиться, после пятницы. Доча, доча, супчику свари покислей, пожалуйста, щец там или рассольника.

Да только продуктов в доме — только что картофель проросший и морковь вяленая. Ни даже заварки, чтоб чаю попить, не говоря уже о том, чтоб с сахаром. Но что делать — жизнь есть жизнь, как пелось в одной популярной песне, пришлось и так жить, со скудными отцовскими заработками. Но на шее у романтического папы, который за работу брал как все его коллеги — бутылочками, Элька сидеть не хотела и перевоспитывать отца — возьми себя в руки, посмотри, на кого ты похож, — тоже не стала. И вообще этот увлекательный жанр — чтение нотаций она оставила, поняв всю бесперспективность этого способа общения. Таким образом, в распорядке дня Элькиного отца мало что поменялось, только он теперь все-таки расшнуровывает свои ботиночки в прихожей, а не тащится в обуви через всю квартиру, чтоб завалиться на диванчик в преддверии следующего такого же трудового дня.

Элька пошла работать в ближайший кафе-бар — столовку. Ее взяли мойщицей, хозяин пробовал пристроить официаткой, но Элька сурово стояла над клиентом и на просьбу «Два раза по сто пятьдесят» презрительно фыркала. Выручка падала, на эту работенку требовались все же не такие принципиальные борцы с алкоголем, как Элька. Так что осталась она со своими тарелками и кастрюлями. Элька не считала свою работу ни стыдной, ни тяжелой. Никто над душой не стоял — и спасибо. Хозяин было сунулся по привычке всех хозяев поучить, как все-таки ловчее отмывать стаканы и рюмки, но Элька посмотрела на него своими раскосыми глазами из-под черной челочки — он и отстал.

Вечером Элька шла забирать своего Мишу из детского сада, и остаток Элькиного рабочего дня он сидел перед телевизором в подсобке, а повариха подкармливала его чипсами и неликвидными пирожными. Потом Элька сошлась с одним Василием, таксистом. Их заведение вообще специализировалось на обслуживании водителей — еда была простая, незатейливая и недорогая. Без всяких там соусов и просроченных салатов. Первое — борщ, второе — картошка с котлетами или жареная рыба минтай с макаронами. Меню не менялось с самого открытия, хозяин вязался к поварихе насчет улучшения ассортимента. Но там разговора не получалось, они пускались с поварихой Настей в дискуссии. Так что хозяину, Аликом звать, приходилось уходить в обеденный зал, чтобы изливать там душу как раз вот попивающему чаек Василию. Василий молча слушал, потом вставал, обтирал рот ослепительной белизны носовым платком, заглядывал к Эльке с привычным «до вечера» и, не дожидаясь Элькиного ответа, уезжал. Алик тоскливо смотрел вслед Василию и ждал следующего клиента, чтобы уже ему рассказать, как его эти бабы заели.

И жизнь Элькина стала какой-то спокойной, никуда она не торопилась, все размеренно, а когда ушла жить к Василию, то вообще просыпалась с чувством, что она, Элька, счастливая. Непьющий мужик — это же ископаемое, настоящий приз в студию. И к Мише относится если и без бурного выражения чувств, так ведь и руки ни разу не поднял на ребенка, не кричит — и все слава Богу. Изредка к ним приходила Элькина мать, сидела на стуле, прямая, как доска, уже совсем бабка. Отбывала положенные полчаса, совала в руки внучку пакет леденцов и, забрав две полные сумки продуктов, уходила. Вот она и принесла Эльке письмо, пришло почему-то по ее адресу.

Красивый такой конверт, и слова иностранные. «Здравствуй, дорогой мой брат, — читала Элька, — пишет тебе...» А писала письмо неведомая сестра Элькиного отца, получается, родная тетка самой Эльки, с которой гордый братец прервал отношения аж с семьдесят седьмого года. Когда его сестрица вознамерилась выйти замуж за фрица, а Элькин отец, тогда еще школьник, обозвал ее пособницей фашистов. Сейчас смешно, но сестра обиделась вусмерть. А сейчас вот — голос крови и ностальгия. Началась у них переписка, а затем — и приезд незнакомой фрау на родную землю. А там и Эльку уболтали насчет поработать за границей. Можно же и с Мишей. У кого-то из знакомых заграничной родни резко возникла необходимость в работящей русской прислуге. Элька и уехала вместе с ребенком. На вокзале провожал их невозмутимый Василий. «Вот ведь дуб дубом», — подумала Элька, когда он сложил их багаж на полки, сказал на прощание: «Ну, счастливо там», — и ушел по перрону. А Эльке — хоть бы какое слово поласковее. Обиделся.

Элька вернулась домой через три года, и то едва-едва, чтобы успеть пристроить Мишу в первый класс школы. С вокзала Элька поехала к отцу. Василий первое время еще писал ей, односложно, правда: жив, здоров, и на телефонные звонки так же — все нормально. А на Элькино «скажи, что соскучился» только хмыкал. А потом и вовсе прекратилась между ними всякая связь. Поэтому и заявилась Элька к родному бате, и не узнала отцовской квартиры. Отец не пил уже несколько лет, ушел с нервной работы, вспомнил старое призвание — машины и ушел в автосервис как главный спец по ремонту.

Зашибал деньгу и копил на ремонт — Элька написала ему, что жить она будет у него. А какие оставались денежки, отец складывал на книжку и мечтал, что вставит зубы и сам поедет посмотреть, что это за Бундес такой с Дрезденами. Элька за границей мало изменилась, похудела, правда, сильно. И то под воздействием тетки, все уши ей прожужжавшей про здоровое питание, это когда свинину надо заменить говядиной, говядину — курицей, а курицу — рыбой. Да еще овощи не варить, а все запекать в духовке, сунуть туда свеклу или картошку, и ешь вот так — полезно и питательно. Сплошные витамины. И Миша привык. А в магазине косметики, куда Элька с простодушием русской барышни кинулась в первую очередь, она теперь выбирала не декор, вроде помадок и румян с пудрами, а крема подороже, вроде сывороток и прочего пилинга. А так — совсем не изменила Эльку жизнь за границей, тот же овал лица, как у японки, черная атласная челочка и раскосые глаза.

Работать в кафе ее уболтал все тот же хозяин, Алик, передал ей все дела, упрашивал, правда, повлиять на повариху Настю насчет расширения ассортимента, но Элька ничего менять не стала: тот же борщ и картошка с котлетами да жареный минтай — по желанию. Большое дело — поставить в меню роллы и суси, а кто их есть-то будет? Если приезжают на обед-ужин усталые мужики, отработав смену. Им самое то — тарелка домашнего супа и хлебца побольше. Вот так и Василий пришел и увидел Эльку. А Элька выглянула и сама понесла привычное — борщ и котлеты. «Соскучился хоть?» — спросила она, улыбаясь своими раскосыми глазами. «А сама-то как думаешь?» — пожал плечами Василий. Потом он долго размешивал сахар в чае. Большая кружка чая и пять ложек сахара. Сладкий чай. Такой вот чай для немногословного мужчины. А Элька на кухне уже резала ему с собой бутерброды — когда еще выберется поесть нормально мужик. И чай наливала в термос. Сладкий.

Ах да, самое главное. Вот память-то, забыть самое главное. Элька же халат себе привезла! Настоящее японское кимоно, с драконами. Папа страшно доволен. И морды этих драконов очень похожи на собачьи, на морды тех собачек, что у нас во дворе бегают. Вполне дружелюбные.

Загрузка...