Лампа под желтым абажуром

Чтобы понять, что было дальше, что случилось и что они все потеряли, нужно просто описать один вечер, только один вечер из жизни счастливой семьи. И никакой он не из ряда вон, такими были все их вечера.

Если менялось что-то, то в освещении, так, свет, может, под другим углом падал от лампы под желтым абажуром, аромат из кухни. Если и менялось что-то, то время года за окном огромной, про такие говорят, генеральские или сталинские, квартиры. Звонок в дверь — и в коридор вприпрыжку девочка лет пяти в белых колготках, красных лаковых сандаликах, банты, клетчатое платьице. Следом — мальчик, девочкин брат, крошка, трех еще нет.

Детский смех. Может, и громкий, но без животного визга, когда хочется ребеночка аккуратненько вывести в уголок и срочно начать учить хорошим манерам. Ах да, мальчик же чуть ли не в матроске, хорошенький-прехорошенький мальчик, и челочка ровненько стриженная, такая — чубчиком, серьезный пацанчик, у них в играх главная придумщица — сестрица, на которую брат с обожанием. Там еще велосипедик трехколесный, а коридор такой длины, ширины и высоты, что по тому коридору на велосипедике — запросто. Еще и развернуться можно — алле, гараж.

А к двери спешит, тоже прехорошенькая такая, их мама. Тоже одета нарядно во что-то бордо, на ходу мельком — в зеркало, успевает еще мазнуть помадой и поправить волосы, и уже все там они в нетерпении перед дверью с криками: папа, папа пришел! И он стоит, папа этот, облепленный дорогими своими предорогими. И все норовят прижаться и побыстрей помочь снять плащ, расшнуровать ботинки, и везде эти любящие ручки и щечки, и все стараются первыми успеть клюнуть поцелуйчиком. А из кухни ароматы! И ужин, и сказки на ночь. И котик.

Там же котик еще имелся по названию Леша. Что значит по-французски — Кот, Леша, с ударением на последнем слоге. Потому что у папы в детстве был котик точно такой полосатой расцветки по прозванию Леша. Такая, значит, у папы была интеллигентная родова, что норовила даже котов на французский манер звать. Ну да, в этой как раз квартире папа и провел свое детство, юность, потом привел сюда эту прехорошенькую, и у них уже двое деток, девочка Аня и мальчик Гриша. А по стенам — фотографии, с которых смотрят приветливо и улыбаются все эти многочисленные тетушки, дядюшки, и дедушки, и троюродные бабушки, и двоюродные тетки, и одна тетка Алена в Париже, а вторая, тетка Ольга, — в Лондоне. И в этом круге тепла и света от лампы под желтым абажуром будут расти эти славные детки.

Что прямо вот радость берет за них, и никакой, заметим, зависти, а одно только счастье, что вот хоть этим да повезло. Ну а вот здесь точка. Потому что одним таким непоздним вечером все и закончилось. Потому что там звонок в дверь, а на пороге — посторонняя тетя, и запах духов уже тянет в квартиру что-то жуткое, уже все этим запахом залеплено. Кстати, став взрослой, Аня однажды ощутит этот запах, этих духов, у них потом будет какое-то модное, разумеется, французистое название, и Аня почувствует легкий качок в сторону, словно начало землетрясения, она еще насмерть перепугает ни в чем не повинную постороннюю женщину, Аня схватится за голову, и все закружится перед глазами, завертится. Все прошлое. Все прошлое — перед глазами. Короче, эта тетка незнакомая объявит маме, что папа маму не любит, никого здесь не любит, а любит ее, и представится тетя — Алла, работаем вместе. Все. И не стойте у нас на дороге, и не угрожайте детьми.

А потом придет папа. И его никто не встретит, потому что ну какие там теперь встречины, все резко-пререзко переменилось, все. Словно в дом вошло другое время года, которому нет названия, есть слово — беда. И это как воронка, и туда все затягивает — их смех, их улыбки и сияющие глаза. А здесь мамин крик — уйди! И папа еще помаячит в дверях, еще что-то будет пытаться сказать и замолчит. И дети убегут, натурально бегом, спрячутся за какими-то столами, диванами, креслами.

Их потом будут искать, а у мальчика начнется бессонница и потом простуда, а еще и девочка заболеет, и так все будут тянуться их болезни. Когда соло, когда дуэтом, и мама расхворается. И солнце уйдет из этого дома.

А потом... Вот что за скука началась потом. Их маму уже совсем скоро перестали звать Катей, а только Катериной Львовной, и прошлую Катю дети не вспоминали, и было чувство у них, что та Катя уехала, растворилась. Да и была ли она? Затерялась их Катя среди страниц сказок Андерсена и братьев Гримм. Утром будила их Катерина Львовна, строгим голосом, без всяких шуточек и веселья, приказывала вставать, умываться и чистить зубы. И никто не шалил, и даже их котик Леша перестал играть цветными клубками шерсти, да и нет уже тех клубков, Катерина Львовна уже не вяжет смешных веселых клоунов и зайчат, закатились мотки шерсти в неведомые углы, да и сгинули. А кот Леша все время проводит теперь за шкафом, изредка, Аня слышала, на цыпочках он обходит квартиру, прислушивается, словно ищет кого-то, словно пытается вспомнить тех, кто здесь жил так недавно и так давно.

Потом Катерина Львовна привела в дом одного дядю Колю. И дядя Коля громко смеялся, а Катерина Львовна смотрела куда-то в сторону, но зато в доме запахло выпечкой. Но дети не любили этих больших и толстых пирогов с жирным мясом, куски теста словно падали в их животы и лежали там тяжелыми горками. Невкусно. А дядя Коля похваливал и хлопал Катерину Львовну пониже спины, и ему бывало так очень весело, когда Катерина Львовна вскрикивала. К детям он обращался — сынок и доча, а их просил произнести вслух его новое прозвание — папа, но дети обходились вовсе без обращений, да и без ненужных теперь никому разговоров. Только «да» и «нет» и то, что оценки в школе хорошие, а поведение примерное.

Едва Аня окончила школу, она тотчас же вышла замуж и уехала в Москву. Муж попался: с виду — тихий очкарик, она приглядела его в турпоездке на Байкал, и он там вел себя соответственно очкарику — робел и стеснялся. А когда Аня уже в качестве законной жены вступила в его московскую квартиру, все стало меняться, и в голосе мужа все чаще и чаще сквозили хозяйские нотки, и все чаще и чаще Аню ставили на место словами вроде тех, что понаехали тут. Аня замкнулась, и неизвестно, сколько бы продолжался их канительный брак, если бы не родила она девочку, а муж неожиданно сробел перед появлением нового существа, и тут уже Аня не растерялась и уже сама начала покрикивать, то есть вовремя проявила смекалку насчет даже того, чтобы ее, провинциальную дурочку, не закабалили.

Так что муж было рыпнулся, а потом опять утих, только дочка и дочка у него свет в окошке, плохо только, что Аня на целое лето уезжает к матери, а его оставляет одного, каждый раз поручая сделать ремонт.

Анин брат Гриша учился в школе, когда царствование дяди Коли неожиданно прекратилось. Началось все с пустяка. Какие-то дядя Коля в обход Катерины Львовны стал проводить разведки на предмет продажи этой большой квартиры, в расчете на покупку других, с какой-то серьезной выгодой. Обычно молчаливая Катерина Львовна раз сказала «нет», два, дядя Коля не услышал, продолжал свои встречи с юркими маклерами.

А когда не услышал и в третий раз ее тихое «нет», был тотчас же и выставлен, с удивлением получив на прощание фразу их трех, что ли, предложений, в которых Катерина Львовна емко сформулировала то, что она все-таки о нем думает. И о таких, как он. Удивление, настоящее удивление было написано на лице дяди Коли, когда он грузил в машину свое барахло. Вот так прожил столько лет и не узнал человека. И дверь за ним закрылась.

В жизни Катерины Львовны и ее сына Гриши с отъездом дядя Коли многое изменилось, первое — наступила наконец тишина. И видно было, что мать наслаждается ею, и даже включенный телевизор ее теперь стал раздражать, только тишина и звук старых часов. Тик-так, таки-тики-так. С боем. Потом в их квартире появилась Маруся, настолько простая Маруся, что Катерина Львовна ее вначале и в расчет не брала, слишком уж обычная девушка. Но и Гриша, заметим, тоже не наследный принц.

А события между тем заспешили, все так скоро — это когда доверчивая Маруся пришла хвастаться Катерине Львовне новеньким животиком. «Красота», — только и сказала Катерина Львовна и презрительно посмотрела на сына Гришу. Гриша зарделся как провинившийся ученик. Но скандала, кстати, никакого не было, скорее отчуждение. Квартиру словно поделили — вашим и нашим. Маруся четко уяснила правила общежития и не вязалась с дружбой и желанием потрепаться за жизнь к свекрови. Родила себе ребеночка, по возможности посильно загружая Гришу отцовскими обязанностями, но и не перегибая, не увлекаясь.

Т. е. без дикости — ты отец или не отец. Оказывается, и в одиночку женщина вполне может справиться с этой работенкой — быть просто матерью. Тем более что младенчик был, в общем, тихий и не оручий. Интерес к внуку Катерина Львовна проявила тогда, когда Илюша стал помаленьку выползать из своей комнаты. Вот однажды он так и наткнулся на бабушку, поднял на нее свои синие глазки, а Катерина Львовна узнала в нем своего маленького Гришу, прямо вот присела сразу на корточки, и руки сами потянулись к малышу. И вот уже ребеночек по-хозяйски расположился у нее на коленях. Так что, когда Маруся хватилась, все уже было слажено, одна довольно унылая страница жизни Катерины Львовны перевернута. Хватит, начитались про горькое.

Ну а потом и время сплошных чудес пошло. Маруся же вышла на работу, и там, такое, конечно, бывает, но только в кино. А тут натурально — в жизни! На работе она работала непосредственно — здесь внимание — у дяденьки, который... Ну, кто догадается с первого раза? Точно! Как раз у дяденьки, который был, первое, мужем Кати, Катерины Львовны, второе — отцом Гриши и Ани. И так далее. Который вышел однажды из квартиры, ну? Все все и вспомнили! И Маруся довольно быстро сообразила, что этот славный дядечка, который сто лет как холостяк, сто лет как без женского догляду.

Потому что та красотка кабаре в липких духах, которая приволоклась тогда в мирный дом и все порушила, и не нужна была вовсе ему в его жизни. И он вообще один с тех пор, и столько лет прозябал на ветру одиночества. А на глаза своим не показывался из-за великого стыда и раскаяния. Но все-таки, сколько можно? Сказала так Маруся и, натурально взяв его за руку и никому ничего не сказав, сюрприз потому что, привела как раз в этот дом. В его родное гнездо, кстати сказать.

А там как раз Аня приехала из Москвы, с дочкой. Ну, ничего не напоминает? Вот именно! Когда этот уже немолодой человек вошел в дом, время куда-то делось, неизвестно же нам вообще, что такое время, да? И навстречу ему кинулись... Ну да — девочка лет пяти и примерно трехлетний мальчик, девочка в клетчатом платье, в белых колготах и красных лаковых сандаликах, и мальчик — в настоящей матроске. Девочку зовут Катя, знакомьтесь, а мальчика — Илюша, познакомься, это твой дед Илья.

Все. Все поражены и плачут. И все всех простили, занавес. А Катя? В смысле, Катерина Львовна? Вот она и простила в первую очередь, давно простила, только сказать было об этом некому. И только все спрашивала потом бесконечное число раз — где ты так долго был, где ты так долго был?.. И лампа горела ровным светом под желтым абажуром.

Метки:
baikalpress_id:  46 401
Загрузка...