Когда Валя приедет

С Валиной мамой дружить — это значит дружить против Вали и его жены Маргоши. Это значит сидеть с Зоей Петровной на кухне, поддакивать ей, когда Зоя Петровна говорит, что Валька ее — сволочь, а Маргошка — паскуда. Сын — сволочь неблагодарная, а невестка — паскуда каких поискать.

И много желающих найдется так время проводить? Такая эксцентричность. Собственно, и не в том даже, что касается внешнего вида — там, конечно, тоже улет! И привет основоположнице английского панка Вивьен Вествуд! У Зои Петровны же волосы, крашенные под хороший марокканский апельсинчик или морковку. Где много каротина. Плюс химочка ирокезом. Где-то еще продолжают эти химочки стряпать.

У Зои Петровны таким образом — верность идеалам юности. Или когда она первый раз набрела на выбор облепихи из всех возможных оттенков рыжего? Ну ладно, в конце концов, на Вивьен Вествуд в Сохо тоже пальцем тычут, а она ничего, живет себе и похохатывает над соотечественниками. Англичане вообще первые в мире приколисты. Но Зоя Петровна, морковные волосы — ладно, она же еще и в жизни особа — будь здоров, с твердой жизненной позицией. Например, купила она у селянки картофелю пару кг, стала чистить, и не приглянулся ей овощ.

Что делают обычные, нетворческие хозяйки? Костерят — кто вслух, кто про себя — недобросовестных продавцов, складывают все в мусорный пакетик — и быстрей в уличную помойку, и забыли. Но это не случай Зои Петровны. Она прямо вот в чем была — может и в халате, бегом, а это прилично, пару остановок до рынка точно будет, и к месту продажи некачественного картофеля, и прямо вот аккуратненько в морду лица нахальной продавщице! И не важно, что там, на ее месте, уже с полчаса как торгует другая гражданка, не важно, что вообще перепутаны торговые ряды и представления не имеет никто из торгующих, за что им, собственно, очистки картофельные в лицо.

Главное — справедливость восстановлена. Какая-то, получается, высшая, потому что, это по мнению Зои Петровны, всем урок на будущее, всем торгующим — не обманывай! Уже этой вот торговке, пусть ей будет тошно уже от одного вида картофельной шелухи. И пусть всем передаст, что возмездие настигнет каждого. Такой, значит, гражданский темперамент у женщины. Если вам лень и трусливо, так и сидите дома, пока вас некачественными товарами травят, но найдутся еще женщины, которые за правду.

И совсем она не любительница простого вульгарного скандала. Скандал — это для глупых. А у Зои Петровны на все резоны и объяснения. Только вот сын Валя никак не согласный, получается, еще когда в школе происходили разборки с перепуганными училками: почему эта оценка, почему не другая. Он краснел и стыдился, со временем стыд за маму превратился в стыд за себя. Мол, недодал. Как сын. Такая метаморфоза. Зоя Петровна хорошо и вовремя все учуяла и прямо вот расцвела пышным цветом материнства. Но Валя же Маргошу привел! Знакомься, мам, мы расписались. Уже перед фактом. Маргоше — двадцать, дитя, а Валя уже не самой первой молодости, ровно на десять годков старше, тридцатник целый, мужик.

Маргоша — хлоп-хлоп глазками, старается понравиться. Ну а события начали развиваться исключительно исходя из задумок драматурга Островского. Когда Валя все просит Маргошу потерпеть, потому что мама же!!! Родная мама, одна растила. На ноги ставила и т. д. и т. п. А у Маргоши совсем другие планы на ее жизнь. Хотя она тоже единственная дочь, а папа не особо чтобы прямо упирался спрашивать — как ты, доченька? И не хочешь ли чего? А мама — учительница в начальных классах, у них, конечно, не так чтобы семья, про которую книги и песни, но у них худо-бедно в семье разговоры, во всяком случае, без употребления той самой лексики.

Так что не сказать, что Маргоша прямо вот институтка-смолянка и в обморок от любого непечатного слова. Но в кругу семьи каждой замужней девушке хочется слышать другие слова и другие адреса. Поэтому Маргоша так немного притомилась, но виду решила не подавать, а больше так — чего изволите, тем более что она мужа сильно любила и все прощала. Всем. И на мать его продолжала смотреть как на старшего по званию товарища. Ну а потом ребеночек родился.

А Маргошиному мужу Вале к тому времени сильно расхотелось уж все терпеть и изображать из себя почтительного сына. Тем более что вся почтительность — как об стенку горох. И он вот как-то раз, под рев народившегося сына Лешеньки, рванул в ночь. Типа сигареты забыл купить и т. д. А у Маргоши забот на пределе — купать ребенка, стирать, гладить, варить кашу. Полно дел, так что она где-то под утро только спохватилась: а где, собственно, муж и отец семейства? А муж и отец только к вечеру следующего дня позвонил и сказал, что он чего-то сильно устал и поживет где-то у кого-то...

Нечленораздельно произнесенное имя-отчество. Потом оказалось, что тетку зовут Аня и у нее отдельная жилплощадь. Что превращает ее из обычной женщины в женщину с весьма основательными достоинствами. Он там и застрял, что естественно. Завтрак, обед, ужин, и никто не пилит, и все нормально, вплоть ведь до того, что сколько хочешь телевизор смотри, хоть всю ночь, никто слова не скажет. И насчет того, что Валя, к примеру, суп, вообще первое, не любит, так в него никто и не заливает супы, борщи и прочие солянки. Раз не лезет, чего мучиться? Короче, лафа у мужика началась, как при социализме. Чего не сказать о Маргоше.

Тут сразу вопрос: а почему она не съехала тогда к маме с папой? А эти ее мама с папой проживали в сельской местности. И ко времени описываемых событий Маргошин папа как раз из этой конкретной местности переехал в другую, под предлогом поиска заработка, но по истинной причине возникновения у него срочных отношений на стороне, вдали от Маргошиной мамы. А Маргошина мама все скрывала от дочери, скрывала, пока кто-то из земляков не раскрыл Маргоше все семейные тайны. Мама, таким образом, оказалась в совершенно печальном положении, еще там насчет оплаты ее труда было не очень, а если еще Маргоша прибудет с ребеночком, то вообще хана.

Поэтому Маргоша держалась как солдат, заслоняя грудью бастион. Кто бы кинул в нее камень? Кто? В каких обвинять еще грехах? Там же ей, кстати, и есть нечего уже стало, потому что все подъедено было, все крупы. Ее как-то раз свекровка натурально застукала ночью — Маргоша что-то ела прямо руками из кастрюли, макароны. Зоя Петровна покачалась в дверях, но молча и ушла, у нее все-таки хватило какого-то, может, и такта хотя бы по поводу еды не возникать, так что Маргоша что-то ела, но тайно, ночью, давясь слезами стыда и голода. Но вообще-то неизвестно, до какой степени нравственного падения дошли бы эти женщины в своем одиночестве, одна — в монологах оскорбительных вслух, другая — в мысленных ответах, но в глазах и у той, и у другой уже ненависть. И все очень-очень грустно.

А тут вот буквально следующее — у Маргоши образовался острый приступ аппендицита, и она все ждала, когда боль отступит, и дотерпела до того, что хлобыстнулась прямо в прихожей, зацепив по дороге какой-то таз. Зачем там эмалированный таз в прихожей, но грохот случился ужасный, и Зоя Петровна выпрыгнула и увидела уже свою практически бездыханную невестку, а маленький Лешенька стоит в кроватке и ревмя ревет. Пришлось вызвать скорую, которая как раз и вовремя, они сказали, что успели только-только. И Маргошу оттуда, из прихожей, прямиком на операционный стол. А дальше — все эти скучные дела по выздоровлению непосредственно там, в больничке. А ребенок на кого? Конечно, на Зою Петровну.

Она еще хотела привлечь к делу заботы о малыше его родного папеньку, но папенька был прочно недоступен, вообще никто не знал ни адреса, ни телефона. Так что Зое Петровне пришлось вспоминать все навыки. Кошмар. И когда она жаловалась соседкам, те смотрели из-под своих платков мрачно — исподлобья, и видно было, что от них никакого сочувствия, а наоборот, все они в какой-то непонятной Зое Петровне злобе — дескать, и ты повертись теперь. А она уже немолодая женщина, чтобы Лешу таскать на руках, а приходится, а он все плачет и маму зовет. А потом, когда Маргошу из больнички все-таки попросили, потому что у них не богадельня, подлатали — и на выход, на плечи Зои Петровны еще и эта Маргоша свалилась.

Потому что Маргоша выздоравливала как-то медленно, она и по квартире — свои два шага из комнаты в кухню-ванную — тащилась, и совсем безучастная, без всякого интереса к жизни. Ляжет и лежит, а Леша надрывается, а Маргоша бледная, и ничего ее не интересует, и от всего отказывается, даже от овсяного киселя, лечебного, который Зоя Петровна вынуждена была срочно научиться готовить. Но время лечит. Так что Маргоше пришлось вставать, и брать Лешу за ручку, и выводить его на прогулки, и сама шла рядом, семеня мелкими старушечьими шажками. Соседки смотрели вслед с жалостью, и даже Зое Петровне немножко этой жалости перепало, потому что на такую невестку глянуть даже мельком — это уже горькое горе, и никто не захочет себе такой жизни, чтобы еще и увечную таскать на своем горбу.

А у Зои Петровны совершенно уже ни на что нет времени, она даже забыла про покраски-химочки, все бегом, бегом. Сын Валя, ясное дело, не показывается, как-то позвонил, чего-то мямлил: потом, потом, все потом, уезжаю, и ведь действительно уехал, и прислал дорогой маме фотографический свой портрет чуть ли не на фоне Красной площади, Мавзолея. Чего-то его занесло в столицу, а вообще-то все как раз понятно — там легче всего затеряться.

А Маргоша ничего, выжила. И Леша подрос, и уже пора было его определять в дошкольное заведение, а тут Маргоша вдруг засобиралась на малую родину, типа спасибо за все. Типа завтра поеду за билетом. Хватит, помучились вы с нами. И Маргоша начала собирать свое барахлишко бедненькое, какие-то небольшие такие узелочки вязать, собирать Лешины игрушки, а игрушек там, может, всего две уточки резиновые, и одна с обгрызенным носиком, и складывать его кружечку, мисочку, стирать на дорогу, и готовить нехитрые печеньки. И вот уже скоро — это завтра.

И уже Леша накупанный лежит в кровати, такой розовый от купания, улыбается — баба, баба. Ангельчик. Ладошки сложил потом под щечку и спит, и ножки спят, и ушки спят. Как-то так они играли — Зоя Петровна и ее внук Лешенька. Ну вот они уже спят. А у Зои Петровны никакого сна, она и воду ходила пить, и туда-сюда по комнате, туда-сюда, а ляжет — начинается какое-то колотье то в боку, то в сердце. Плач опять же нашел на нее, еще посмеяться попробовала над собой — старческие слезки, мол. А какое — старческие, если она самое то, и кому, как не ей, прививать подрастающему поколению то доброе и вечное, чего, как выяснилось, она и сама не знала.

Короче, крутилась, крутилась — и к утру двинула речь, смысл которой сводилась к тому, что за все она просит у Маргоши прощения. Виновата она и перед ней, и перед сыном Валей, что мучила она его всю жизнь так, что сбежал он на край света от родной мамы и родного ребенка. И перед маленьким Лешей виновата, что не сразу приняла. Поэтому простите, люди добрые. Ну примерно так. Правда, обошлось без буханья на колени.

Осталась Маргоша. И как-то по-другому они начали жить. Не сказать, что у них началась прямо с утра какава с чаем, но уже что-то похожее на разговор. Маргоша пошла работать, Лешу решили водить в садик только на полдня — коллектив и т. д. И обе женщины ждут одного — когда наконец Валя отбоится своими страхами и вернется. Тем более что Леша постоянно спрашивает — а когда Валя приедет? И он ждет неведомого ему Валю, как дети ждут Дедов Морозов, волшебников, Карлсонов, как сыновья ждут своих отцов. Вот так однажды прозвенит звоночек в дверь, а там...

Метки:
baikalpress_id:  46 388