В отпуск, на будущий год

Надя и Оля долгое время были хорошими подругами. Хорошие подруги — это когда не вяжется никто поминутно: ты где была? почему к телефону не подходила? и — я не понимаю, что тебя с Мариной связывает, т. е. без ежевечерних отчетов. Оля — замужняя, Надя — не очень.

Не очень замужняя — это когда муж предпочитает жить у своей мамы, потому что так до работы близко. Надя вначале возмущалась очень, потому что муж этот, Витя, не отменял же всяких ее обязанностей насчет стирки ему и готовки ужина. Ему же. Даже если он на этот ужин не придет, и так и стоит кастрюля с борщом неделю. Ну, красиво? И по деньгам, кстати, дорого. Вот такая семья, неизвестно, какой муж и где он. Но потом все привыкли. Потому что забот же полно у всех женщин мира.

Так что Надя однажды призналась Оле, что так даже лучше, потому что не отсвечивает перед глазами никто и не орет, когда она канал по-тихому переключает. А он в это время спит. Но делает вид, что не спит и как будто смотрит телевизор, а на самом деле ему эти пятьдесят первые за день новости сто лет не нужны. А там зато как раз сериал или другая передача. А хоть бы и канал «Культура», кстати! Это один такой пример встречающегося на каждом шагу непонимания.

У всех, конечно, так, но люди мирятся неизвестно почему. Надя не признавалась никому, что они с Витей, мужем, просто-напросто разлюбили друг друга, без объяснений со слезами насчет «я не люблю», «ты не любишь». Так что все слова, что до работы близко, — неправдивые слова, при чем здесь география маминого дома, если бы речь шла о любви. Кстати, Витина мама с этим раскладом совершенно была несогласная.

Она постоянно третировала сына Витю насчет возвращения к родимой жене, но сын обнимал маму и говорил, что с родимой матерью лучше, мама ненадолго успокаивалась, потом опять нервничала. Потому что возраст ее хоть и не старый, а все равно охота жить уже не то что своей жизнью, но своим распорядком дня и, что важнее, распорядком вечера. Потому что у Вити с переездом образовались всякие холостяцкие привычки, это что касается, как проводить время в компаниях, и там не всегда были сплошь сослуживцы, но и сослуживицы тоже, беленькие такие барышни, одни какие-то Анечки. Мама Витина ничего против не имела этих конкретных девушек, но хорошо понимала, что такой образ жизни для взрослого мужика немножко стыдный.

А Надя делала вид, что все тип-топ и ОК, это когда Оля к ней в гости приходила, Надя прямо вот соловьем заливалась, расхваливая свою жизнь и увеличивая ее плюсы. Вроде и есть муж — типа для статуса, а так, чтобы изводить жену придирками, — нету. И денежки для ребеночка приносит регулярно. Это Витина мама отбирала у Вити после получки нужную сумму и потом отправляла этого Витю, чтоб Надя не бедствовала, чтоб ребенок не рос безотцовщиной. Пусть даже так — не сам сознательный, а его мама, но хоть в этом вопросе кусок того чувства, который у знающих людей называется совесть, будет спокойным.

Вот, значит, Оля приходит в гости к этой полузамужней Наде, они там беседуют и немножко сплетничают, а еще время от времени всякие гости туда захаживают. Потому что Надя живет в центре, и не то чтобы все кому не лень, но кому по дороге — забегают: кто в город вышел пива попить, кто так, прошвырнуться по магазинам, забредают к Наде на огонек. Вот такой еще человек имелся, Валера. Он такой всеобщий приятель и такого обаяния мужчина — прямо умереть не встать, тетеньки на нем гроздьями виснут, а потому что дело — в его улыбке. Он так улыбнется, как будто все про тебя знает и все тебе прощает от доброты и понимания. С этим свойством его натуры его жена не стала мириться. Немножко потерпела, лет пять, семь, и отбыла к другим, пусть не такого сокрушительного обаяния, но и без коллекции женских голосов в телефонной трубке в самое неподходящее время. Кого угодно достанет этот взволнованный девичий голос в половине двенадцатого ночи после длительного сопения. Понятно, что они пугались потом от рева Валериной жены: что вы молчите?! Молодые еще, потому и пугливые, ничего, такие, как Валера, всему научат.

Но Валера все равно пребывал в абсолютном блаженном состоянии поиска, потому что та жена попалась ему с гордостью и не стала отстаивать свои права на Валерину жилплощадь. Таким образом, значит, Валера ничего не потерял, а только приобрел то, к чему мы все стремимся, — к свободе без угрызений совести. То есть когда мы этой свободой никому не обязаны. Потому что формально Валерина жена ушла все-таки к какому-то мэну замуж, так что у Валеры имелась еще и эта возможность — смотреть в прошлое с благодарной печалью. Это очень важно — чтобы воспоминания были печальны без горечи, так поэтичнее и, как сейчас правильно говорят, позитивнее.

Вот, значит, тихим вечерком Валера зарулил к Наде попить чайку-кофейку. У него как раз образовалась какая-то нестыковка в мероприятиях. Куда-то он не успел, куда-то опоздал, поэтому и нарисовался у Надечки. А там Оля. А Валера в ударе — знаменитая улыбка, все дела. И на Олю какой-то морок нашел, какие-то волнения стеснили грудь, и она вдруг новыми глазами принялась смотреть на Валеру, вплоть до того, что прямо удерживать его за рукав взялась: «Не уходи», — когда Валера засобирался на выход. Валера чмокнул Олю в носик — до скорого! — и все равно отбыл, весело высвистывая на лестнице какой-то незамысловатый мотивчик. Оля посидела еще, все надеялась, что звякнет дверной звоночек и что-то начнет меняться, продолжаться и длиться, длиться... А вот ничего такого! Поэтому пришлось ей домой плестись.

Тем более что муж в полном раздражении звонил уже два раза, интересовался насчет того, что же у них все-таки на ужин, и прямо такими словами, что вроде обзывается, и чем она занимается, и сколько можно шляться, когда в доме все голодные. Все сразу голодные делаются, когда чуют, что кому-то не до них. А у женщины это ахиллесова пята — когда ей напоминают, что она не женщина-мать и хранительница, а халда легкомысленная без всяких понятий о долге и совести.

Почему-то жизнь Олиной семьи строилась вокруг кастрюль, и отношение к ней дочери и мужа становилось теплее в зависимости от того, что там приготовлено и в каком количестве. Вся семья прямо светилась счастьем, когда Оля начинала курсировать два своих выходных дня маршрутом: рынок — кухня. Холодец. Солянка сборная московская. Голубцы. Пироги с брусникой и т. д. По списку. Список оговаривался. Вот Оля плетется домой, и ей жизнь теперь начинает казаться тюрьмой бессрочной, каторгой, а, наоборот, другие женские жизни — сплошь карнавалы и фестивали. И этот муж, с которым скоро как двадцать лет, если приплюсовать еще и студенческие годы, и прочие поездки на картошку, и один стройотряд, то вообще уже и не муж, а прожорливое и неопрятное существо. Тиран и хам. Еще и пиво в придачу. Тоска, короче. И дочь — вся в папу насчет: мама, что на ужин? И — у меня колготки порвались, я твои взяла. Мама! Почему ты берешь мою сиреневую помаду? Она тебе не идет, она тебя старит!

И у Оли случилась переоценка ценностей, и она прямо вот с тех пор прописалась у Нади. Надя первое время недоумевала, в связи с чем прилив таких дружеских чувств. Вплоть до покупок тортов-пирожных, чего принести к чаю, и шампанские вина без всяких поводов — и это малопьющая Оля! И Оля высиживает у Нади как прописанная, уже и притомила малость, Надя уже всяко-разно начала уклоняться от встреч с любимой подругой, потому что никакой любви не хватит на такую дружбу. Если тебя этой дружбой захватили в кольцо тесных объятий и не выдохнуть.

Как змея анаконда. И еще не признается она ни в чем, Оля-то, Надя тоже соображает, что не за ради длинных бестолковых разговоров Оля таскается к ней каждый вечер, а в выходные так чуть ли не с утра пораньше, придумывая самые идиотские причины для визитов. Зато когда наконец нарисовался Валера, и Оля, чего от нее никто не ожидал, метнулась в ближайшую лавку и закупила там провизии и выпивки, будто у кого день рождения и ожидается немыслимое число гостей, начиная с друзей детского сада. Много, очень много еды и много выпивки на любой вкус. Ну, они посидели, поговорили, Валера все звонил куда-то и на кого-то сердился очень. Оля краснела и краснела и страдала и страдала. А Надя злилась на всех, потому что надоело все до смерти — гости, даже в законные выходные и то.

Сиди тут с ними, а потом они пойдут домой, а ты посуду мой, и два дня потом табачище стоит стеной, ничем не выветришь. И голова от этого пойла тоже два дня болеть будет жутко. Ни уму ни сердцу.

А Валера потом все равно ушел, а подруги начали ругаться и доругались до того, что Надя в одночасье сделалась вдруг моралисткой и защитницей интересов бывшей Валериной жены, чуть ли не подруги они близкие с той бывшей Валериной женой. И что тебе должно быть стыдно — это Надя Оле. Оля в свою очередь со знанием дела обозвала Надю собакой на сене, слово за слово. Вот что делает поддельный алкоголь с малопьющими барышнями. Плюс к тому, что повода для ссоры не было совершенно!

И все бы тянулось еще неизвестно сколько долго и бестолково, если бы в один прекрасный день не прискакала Оля к Наде зареванная уже настоящими слезами и с перекошенным настоящим, а не выдуманным страданием лицом. Она, всхлипывая, сообщила Наде, что видела их родных мужей — и Надиного, и своего. И эти мужья сидели в одном таком кафе в компании девиц вполне определенной наружности и вполне определенного покраса волос, и плюс прилагалось подробное описание длины ног и длины юбок, вплоть до цвета ногтей, у одной — цвет «спелая черешня», у другой — «белый перламутр» и т. д. А их законные мужья и родные отцы их родных детей были этими... непечатное слово... совершенно очарованы. Пока они тут с Надей в пассивном бездействии. Семьи рушатся! Дети остаются без отцовского пригляда! А старых жен теперь, значит, на свалку истории! Да?!!

И тогда Надя мгновенно очухалась от размышлений «любит — не любит», пробудилась от того сомнамбулического состояния, в котором она пребывала со времени отбытия родного мужа на территорию его мамы. И Надя поняла, что впереди ее ждут пустота, мрак и холод одинокой старости. Пока эти длиннорукие своими ногтями цвета спелой черешни гребут себе чужое. Спасибо, Оля! Ты настоящая подруга. Будем бороться за свое счастье.

И они придумали план обольщения собственных мужей по захвату и водворению их на законные метры в законные объятия. Все было продумано до мелочей, развернута расширенная продовольственная и культурная программа. Никто этим мужьям потом ни в чем не признался, мозгов хватило промолчать про некие видения юных длинноногих захватчиц. Просто мужья, польщенные невиданным ранее вниманием родных супружниц к их мужским чаяниям и проблемам, опять осознали свою нужность женам и детям, и заботу они ощутили. А чего тогда бегать на сторону, когда дома все есть, что бы этот, как его, Валера, старый кобель, ни болтал про радости жизни. А сам баб меняет как перчатки, а это не от хорошей жизни, если ни одна не задерживается. И дойдет ведь до того, что подать воды будет некому на старости лет.

А Валера тем временем женился на ослепительной молодухе и всех позвал на свадьбу. Но дураков теперь нет — по жаре по свадьбам таскаться, чтоб сидеть там пять часов в душном зале. А еще посчитать, сколько денег на подарок ухлопать. Ну его, этого Валеру. Так Надя с Олей своим мужьям всю калькуляцию посчитали и решили, что лучше на дачу поехать к Наде, мужчины хоть веранду застеклят, сколько лет собирались. Природа еще вот, редиска, укроп, огурцы — все свое.

Когда ехали на дачу и долго стояли в пробке на плотине, мимо пронеслась машина Валеры с компанией. Громко играла музыка. Громко смеялась новая Валерина жена. Но в их сторону никто не посмотрел, Оля и Надя с мужьями оживленно обсуждали, куда они поедут в отпуск, на будущий год. Да и дороги там, кстати, разные, на дачу ведь ехать совсем в другую сторону...

Загрузка...