Хватит на всех

На их курсе Ира слыла красавицей. Кстати, чтобы числиться красавицей, мало длинных ног и соотношения длины туловища с этими ногами. Что еще — маленькая балетная головка, овал лица, глазки, носик, ротик? Такого добра вокруг — тыщи, красавица — это другое все. Это такая работа, что ли. Вот так, говорит с утра человек — я пошел на работу водителем такси, продавцом мороженого или, там, с ума сойти, начальником космодрома, красавицы уходят с утра на работу, учебу или просто гулять по набережной — кра-са-ви-цей.

У Иры для этого все было, и самое главное — равнодушие к поклонению, кстати, без всякой такой «царственности», во всех выражениях любой царственности всегда есть хороший театр, женщина в царицу всегда немножко играет и потому проигрывает, там, конечно, суета с подсчетом ценителей-телохранителей начинается. На этом обычно и заканчивается власть — на математике. Ира — нет, Ира не то что несла свою красоту, или вот еще — плыла со своей красой, она ею владела и одаривала, мало заботясь о потекшей, к примеру, туши. Хотя и кокетничала, но так, больше хихикая, не понимая только одного — почему у нее нет подруг. Да какие подруги? С такой Ирой дружить — себе дороже, тем более она не очень чтобы мальчиков, там, обсуждать или тряпки.

Но мальчики за ней, конечно, гурьбой ходили, дрались даже, все как положено, а выбрала она одного Олежку, красивый такой юноша, с внешностью некрасивой девушки. Это когда волосиками он нервно трясет, челочкой, упавшей на синенькие глазки, опушенные густыми ресничками. Высокий мальчик и психованный, может, даже и хитрый, но это такая хитрость никому не заметная, потому что все взгляды-взоры всегда на Иру. Как ему удалось протолкаться среди толпы, какие такие чужие ноги давил, какими острыми локотками в бок — соперника, того, кто впереди оказался, неизвестно. Он, кстати, когда успокоился от своей нервной трясучки, когда Ира его выбрала, он обнаглел сильно. Не с Ирой, конечно, Иру он, наверное, боялся, несмотря на упрочившееся положение ее «парня», наглел с окружающими. Губенки выпячивал и поглядывал на всех свысока. Смешной такой.

Ира курсу к третьему сказала сама — давай жениться. Папа, большой начальник, сказал, где свадьбу будут играть. Он этого Олежека уже хорошо всего просветил на предмет перспектив, понял, что кадр подходящий. И отправлены были молодые насчет оформления документации с последующим путешествием в Болгарию.

Ну а теперь что касается того, что все-таки могло омрачить. Ирин папа — начальник, у него, как у любого начальника, подчиненные, и там мужик из вечных таких энтузиастов, без которых все в мире загнется. Потому что дело начальников — ходить туда-сюда в красивых костюмах, в кабинете красивом по телефону говорить, пока тебе секретарша кофе носит или чай с лимоном, бумаги из красной папки доставать и размашистую подпись ставить. Да много чего. Пока зам, Надин как раз папаня, хлещется по объектам язык высунув, а потом в грязных сапожищах по чистому ковролину...

Вот, значит, и нарисовываются Надя со своим папаней, который как раз вот с Ириным папаней вместе учился и т. д. «А дружба превыше всего». Про этих друзей можно было бы тоже повесть писать, но речь сейчас об их дочечках, как раз однокурсницах. Ира и Надя — такие, в общем, девочки непохожие, но на какой-то момент их судьба свела через Олежека. Потому что, пока Олежек круги нарезал вокруг Иры, Надя в это время в него влюбилась, и пока Олежек страдал или думал, что страдает по красавице Ире, совсем не красавица Надя этого Олежека — нюню утешала. Ну и доутешалась до рождения мальчика.

Правда, Олежек сделал вид и себя убедил, что эта история лично к нему никакого отношения не имеет. А Надя молчала как партизан, в том числе и с родным папаней, и никому, ни одной живой душе. Вроде как они с ребеночком сами по себе, и все. Олежека же никто рядом с Надей не видел ни разу. Никаких там кафе или студенческих вечеринок, чтобы Олежек как-то обозначил свой если не интерес, то хоть мимолетное внимание к Наде. А она, может, и гордая или какая там? Обидчивая? Шепчет своему новорожденному малютке всякие слова, чтобы наполнялся любовью. Одна, значит, за всех.

А Надин папаня сильно надулся на дочку еще и потому, что он почти отец-одиночка с этой своей непутевой, как у них в конторе шептались в бухгалтерии, женой. Потому что его эта единственная когда-то жена, родивши Надю, уехала с ней, а потом, когда Надя подросла до седьмого класса, жена эта, неизвестно где пропадавшая все время, привезла дочу к папе. Не объясняя почти ничего. Так, на бегу: пусть пока Надя у тебя поживет. Что ему делать было? Этому энтузиасту, он ничего, кроме работы, не знал, не видел, такой не то что фанатизм, но конкретное одиночество. Когда он на этой работе всех уже задолбал, потому что совсем не хотел понимать, что рабочий день у нормальных людей длится до 18.00, и выходные — это чтобы как раз на работу не выходить, и отпуск — это не то что тебе звонят: выручай, Петрович.

Но с приездом Нади к нему, потом уже и фактическим переездом, его график жизни мало в чем изменился. Он только первое время очень удивлялся, когда приходил домой вечером, а там борщом пахнет, а потом еще пирогами. Это когда Надя научилась разбирать рецепты в кулинарной книжке, засунутой в чемодан предусмотрительной мамашей. У мамаши этой же какое-то романсеро и танго любви образовалось и новая практически семья. Она раз в год наезжала к дочечке — проверить оценки и по магазинам прошвырнуться. Сидела недолго на кухне, практически не раздеваясь, во всяком случае, шапку из норки фасона боярка с головы не снимала. И на часы поглядывала, а перед уходом губы красила помадой цвета бордо. Только этот цвет вообще-то мало кому идет, только молодым и большеротым, потому что от бордо губы делаются тонкими и злыми.

Так что мальчик родился у одинокой совсем мамы, только Надя и чокнутый на своей работе дедушка. И еще соседки по дому, добрые женщины, помогали. Видели, что мужик мается, а теперь девчонка, поэтому помогали. Кстати, действительно по доброте душевной, а не потому что виды на Надиного папу имели. А может, и то, и другое. Во всяком случае, отсутствующих бабушек заменили. Потому что Надина мама на внучка мельком только взглянула, потому что какой внук, если сама еще молодая, и у самой тоже мальчик народился, и сложные отношения с новым мужем, какой-то он еще женатый на прежней жене, сильно сам молодой, а там в прошлой семье нервная жена. Вот какая карусель.

Папаня Надин именно этого всегда опасался — чувств, потому что он в чувстве своем первом — без оглядки, это как, зажмурившись, разбежаться и со всего маху башкой в забор. Бетонный. Зато такое чувство любви еще и потянет в жизнь большое количество новых людей с проблемами, и куда деваться потом. Только на Луну. И там достанут, если честно, ведь достала же дочка, пусть и любимая, Надя. Да еще и с ребеночком впоследствии.

Они мало разговаривали, в основном: что будешь — котлеты или голубцы? Ну и завтрак подает она, как дежурный по столовой. А Надиного папаню все это очень раздражает, потому что лучше все-таки работающему мужику с утра в тишине самому кофе растворимый хлебать и колбасный сыр — на кусок хлеба. А не то что, там, завтраки, омлеты или творожные запеканки. В общем, там образовалось, конечно, некое подобие дома, но только подобие, потому что никакие стопки выглаженного белья, еженедельно мытые окна и прочая ерунда с количеством три — обеденных кушаний, все эти подробности быта не могли принести в их жилье то чувство безопасности, покоя и прочего, к чему все стремятся.

Дальше что? Один был денек, когда Надин папа, этот зам с другими замами, инженерами и прочими главными специалистами, очень долго сидел в приемной начальника, и сидение было бестолковым, на взгляд этих хмурых и занятых мужиков, а секретарша мурлыкала в трубку подруге о том, что... О чем все хорошенькие секретарши мурлычут своим подругам? А те в ответ. А за начальственной дверью бормотали, ржали над анекдотами, смешки утробные, и секретарша носила туда все тот же кофе и чай с лимоном. А эти мужики все сидели и сидели, когда нужно было говорить коротко и фразы — как пароль: «не подвезли цемент», «стоит объект», «прорвало трубу» и т. д. Только это и было важное, а не те разговоры и смешки за дверью.

И тогда Надин папаня рассвирепел, открыл дверь под визг секретарши, посмотрел на этих — чужих, в костюмах, запах табака дорогого, помаячил в дверях, а потом, проглотив свое возмущение, развернулся и вышел, чтоб на следующий день написать заявление об уходе. Думал всю ночь, курил, не спал, а все равно уволился, и взяли его в другую контору, и не просто, там, первым замом, а руководить. Хоть и сапоги по-прежнему заляпаны грязью, и всех костюмов — что летчицкая куртка.

Так что в его графике мало что изменилось, по кабинетам он не ошивался и не покуривал, а потом и Надя подросла настолько, чтобы отправить ребеночка в детское дошкольное учреждение и самой отправиться на работу к отцу, чтобы там набираться ума и опыта. И никаких при таком папане, естественно, поблажек. Но это уже было какое-то подобие родственной близости — когда Надин папаня не то что прямо вот в восторг приходил от дочкиных успехов, он не восторгательный был человек все-таки, но какое-то почти уважение мелькало в отцовских взглядах, когда он просматривал бегло, но внимательно документы, ею приготовленные.

Короче, работа, в которой Надя нашла если еще не смысл, то поиск этого смысла. Ну да, хорошо сделанная работа. Немало. И ребенок. Ну а потом, конечно, там замаячила у нее перспектива большой любви, все на этот раз совершенно хорошо, без слез, а так, какой и должна быть любовь. Если бы все стремились к любви — спокойному чувству берега, доплыла. И что это так же крепко, как земля под ногами. Парень там один был на работе, вот Надя за него и вышла замуж.

А у Ириного папани дела как-то неважно пошли. Что-то разладилось в его жизни, дело даже не в уходе бывшего друга, почему-то дом его, поражающий благополучием и, что говорить, благосостоянием, стал разваливаться, пока Ирин папаня не тормознулся в квартирке у своей секретарши, позабыв, так получилось, и дочку Иру, и Ирину маму, и прочих родственников. Мужику захотелось заскочить в уходящий поезд, и хорошенькое, главное, молодое личико секретарши что-то на этот счет обещало: вроде как она проводница с флажком, улыбчивая, и он успел. И сейчас отдышится, и ему чаю с лимоном в стеклянном стакане с подстаканником. А поезд — ту-ту, страны дальние. Когда Ира или ее мама подвывали насчет денег по телефону, он недоуменно слушал в трубку ставшие уже чужими голоса и рычал в приемную, чтоб «не соединяли».

А Ира осталась один на один со всеми бедами мира. Практически оставленная этим миром, потому что муж ее тоже растерялся от напастей. Присутствие папы очень Ирину семью дисциплинировало, его деньги, а деньги — это питание, шмотки, поездки, все, что делает жизнь приятной. Деньги, правда, у Иры еще какие-то имелись, но Ире с мужем уже не хотелось делиться. Жалко стало. Но Ирин муж все-таки встрепенулся, побежал по каким-то явкам и адресам. Даже на Надю нарвался по пути. Сунулся по старому адресу, но там его встретили с недоумением, он даже попытался права качать, даже напомнил шепотом, кто папа ребеночка.

Но встретил недоумение полное. И больше не решился на повторные набеги, потому что там замаячили два силуэта — Надин папа и Надин муж, пришлось бегом-бегом по лестнице. И стук каблуков, собственных каблуков стук тебе же и вдогонку. Так же точно он от Иры сбежал. Как будто растворился, не давая никаких о себе известий. Пока Ира случайно не обнаружила его в хоромах бывшей своей не то что подруги, но все-таки знакомой, родители которой держали свой дом крепко.

В смысле материальных ценностей. Там Ириному мужу место и нашлось, таким место всегда найдется. Ира попыталась было страдать, но это особенное умение — плакать. Ире учиться таким занятиям поздновато, да и время поджимало, красавица — это такое, что проходит. Так что Ира быстро сделала рывок в сторону одного женатого и удивилась легкости, с которой человек пошел в новые объятия. Но у Иры имелся последний еще аргумент — разница в возрасте против жены. Еще все работало. Уф-ф, теперь отдышаться, успела.

Конечно, там получается целый ковер. Не раз-глядеть, какие нитки за какие цепляются. Почему этот узелок, а не тот, почему эта нитка — желтая. А потом длинный ряд стежков почти серого унылого цвета. Но все правильно, и получился единственный узор, и все связаны, все-все друг с другом. Нечего и пытаться понять. Только ткут ковер невидимые ткачихи, плетутся нити, вяжутся узелки, а из них узоры.

В любой жизни так: на первый взгляд — ничего, на первый взгляд — мельком, не всматриваясь. А если приглядеться, если отойти в сторону? Ведь в результате своих историй и наивных обманов они встретили все свою настоящую любовь! Все девочки — Ира и Надя, их нынешние мужья и бывший Ирин муж, который бегал все и бегал, да вот прибежал, и какие-то их потом народившиеся дети... И даже Надин папа, энтузиаст, уж на что шарахался от баб — и то однажды взглянул на соседку, которая столько лет, и с улыбкой. А у него в сердце что-то мягко сжалось, и прямо кровь в башку потекла, любви мужику захотелось. А любовь — что? Ее на всех хватит.

Комментарии

Нажмите "Отправить". В раcкрывшейся форме введите свое имя, нажмите "Войти". Вы представились сайту. Можете представиться через свои аккаунты в соцсетях. После этого пишите комментарий и снова жмите "Отправить" .

Система комментирования SigComments