Когда мы были молодые

— Если у тебя плохое настроение, вымой голову! — авторитетно вещает Люся. — А еще лучше — сделай маску: взбей яйцо, добавь туда жидких витаминчиков А, Е и D, у тебя есть, я знаю. На верхней полке в холодильнике справа стоят маленькие коричневые бутылочки, нужно-то всего несколько капель, кефиру туда и непременно водки. Главное — это водка, от водки кровь приливает к башке, лучше начинаешь соображать. Ты потом смываешь эту дрянь, но только после того как походишь минут двадцать, укутав голову в полиэтиленовый мешок, надо, чтоб как компресс. И главное — водка. У тебя есть водка?

Водка у Иры есть. Потому что у Иры есть друг — Игореня. Игореня пьет водку, которую в здравом уме во-внутрь принимать нельзя ни при каких обстоятельствах, и то, что остается после Игорениных визитов во всех этих разнообразных флакончиках с затейливыми названиями, Ира сливает потом в трехлитровую банку для хозяйственных нужд. Вот, например, зеркала хорошо протирать.

А сейчас Ира слушает, как Люся, большой теоретик в области красоты и ухода, пудрит ей мозги насчет этой красоты, чтоб совсем сокрушительно, и здоровья. Вот счастливые же есть таланты у женщин — могут они часами ублажать свое туловище, голову и другие части тела всякими компрессами, примочками и притирками. Ира и парикмахерские-то обходит стороной, отделывается вечным «денег нет», но на самом деле она в этих салонах чувствует себя бройлером, приготовленным к запеканию в духовке под нежным, например, соусом из сыра. Живешь в каком-то мареве.

День-ночь, работа-дом, зима-лето, оживляешься только два раз в месяц: когда аванс и когда получка, и несколько дней сидишь с калькулятором и считаешь-пересчитываешь, куда и сколько. Основная статья расхода — сын Миша, семнадцатилетний оболтус, сейчас как раз вот влюбился в «первый и последний раз». Сын Миша чуточку презирает мать за их бедность и неумение свести концы с концами. Ира делает вид, что ее такое отношение не колышет, не волнует, не тревожит, не задевает. Не, не, не.

Но это для посторонних — гримаса, что дети не знамо что творят, чтобы разговор на той же работе поддержать, что дети совсем оборзели, что их претензии совсем не знают границ и пределов. Но Ире всегда хочется спросить своих сослуживиц, кто их таких сделал, деток этих, с какой Луны набрали? И насчет книжек тоже, потому что в их отделе никто из мамаш ничего не читает, а все зато хором возмущаются, что никто из них никогда своих отроков и отроковиц с книжечкой не видал.

Можно подумать, что все эти тетеньки после работы спешат в библиотеки шуршать там подшивками хотя бы газет. Не говоря уже о полном собрании сочинений, например, писателя Чехова или писателя Толстого Л.Н. Ладно. Ире иногда и хочется вякнуть, но она молчит, дает всем выговориться, всем окружающим, поэтому за ней четко закрепилась репутация маленько, что ли, овцы — никому и никогда ни в глаз, ни в лоб. Никаких таких горячих монологов даже о международной обстановке или курсе рубля по отношению к японской иене.

Можно подумать, что Ира этим не интересуется. Так совсем не бывает. Интересуешься или нет, но высказать свое отношение ты обязан, в коллективе же работаем и живем. А быть в обществе и быть свободным от общества могут позволить себе только пьющие маргиналы и капиталисты. Ни на тех, ни на других Ира не похожа. Хотя есть у Иры подруга, приходит к ней иногда в конце рабочего дня и хамит всем. Девушки, Ирины коллеги, с ней вежливо, а она все равно хамит. Этой подруге прощают, потому что одета дорого и со вкусом, таким обычно многое прощают, только, если такая умная, могла бы и подруге Ире помочь приодеться.

Никто не говорит о шубах из бобра стриженого, но не в пуховички же рядиться в самом деле. И этот не понять кто, дружок ихний, Игорь, кажется. Какой-то вечно поддатый. А Ира даже не стесняется, что дружит с таким почти что алкашом. Волосы у него длинные, лохмами, прямо вот хиппи какой-то, привет из семидесятых. Лембит Ульфсак, не выговоришь, Тиль Уленшпигель из одно-именного фильма. Они такие все-таки потешные — эта троица, Ира с друзьями. Но все-таки получку получаем и на какие-то волшебные полчаса имеем обалденное состояние человека, который может отправиться в магазин и небрежно себе чего-то там закупить.

Чего-то такого, чем себя нормальные люди балуют. Мороженое, пирожное, колбаса хотя бы вареная, «Докторская». Сгущенка! И мандаринчики! Ну? И чего-нибудь даже красненького сухого. Для расслабухи? Чтоб по-девичьи? Приходи, Люся, я ужин готовлю.

— Игореня? Ты? Не может быть! Почему ты здесь, когда у тебя день рождения и ты должен сейчас сидеть у себя дома в компании своей жены Екатерины и ее родственников?

Может быть, туда и Люся бы с Ирой по старой дружбе нарисовались, но Игоренина жена Екатерина Игорениных друзей в лице Иры-Люси на дух не выносит. Поэтому девушки там и не отсвечивают, хотя Люся неоднократно предлагала съездить к Екатерине под какой-нибудь любой праздничек и хорошо там время провести. В смысле показать этой Екатерине, что их старый, времен детства-юности, Игореня — человек, который звучит гордо, вполне приличный дяденька, не заслуживший того, чтоб его друзей-подруг изолировали и на порог... Но Ира каждый раз упрашивает Люсю не проводить таких мероприятий, чтоб не травмировать самого Игореню. Потому что Катя, дура, его потом со свету сживет, пусть уж лучше они будут встречаться тайком на Иркиной территории и уходить в отказ, твердить нет, и все, когда Екатерина начинает поиски. А у вас нет ли моего мужа?

С выделением слова «моего». Твоего, твоего... Ира каждый раз первая хватает трубку, чтобы не дай Бог Люся не успела чего съязвить, им-то что, они от Катиных криков не помрут, не вымрут, а Игорене потом любимая жена плешь проест, умучает нытьем и лекциями. Спрашивать, почему он там живет, бесполезно, потому что никто не знает никаких отчетов.

Короче, Игореня маячит в дверях с такой виноватой улыбкой, совсем не похож он на именинника, хотя, даже несмотря на общее воспитание, привитое родителями-профессурой, врожденную деликатность, скромность и далее, далее, Ира-то знает, что Игореня в свои дни рождения волнуется и ждет сюрпризов. Как любой, собственно, мужик.

Что делает Ира? Ира переодевает Игореню в парадный, два раза всего надеванный свитер своего сына, гонит его бриться и заливаться лосьонами, одеколонами опять же своего сына Мишутки, сама тем временем надевает какое-то платьишко поприличнее, смело мажется даренной Люсей помадой, льет тоже дареное Люсей что-то несомненно французское и вызывающее, духи с названием... нет, не повторить, быстро звонит Люсе и твердым голосом говорит, что они с Игореней ждут саму Люсю в таком-то таком-то заведении прямо вот сейчас, времени на сборы-дорогу пятнадцать минут, от силы двадцать. Кафе «Снежинка-Бусинка-Звездочка», как там это кафе сейчас называется, ты знаешь, где мы раньше ели мороженое, в студенчестве, из алюминиевых креманок. Люся хочет сказать, что там уже никакое не кафе, а, судя по ценам, вполне дорогой кабак. Но решает молчать, потому что причина уважительная. Едут все и быстро-пребыстро. Как будто за ними кто-то гонится.

Там эти боевые подруги и устраивают Игорене настоящий праздничек! Прямо вот с дарением фирменного от шеф-повара замысловатого торта. С горящей свечечкой. С фруктами, орехами, с ума сойти. И гори все синим огнем! Фейерверк чувств и признаний, Игореня натурально идет рыдать в мужскую комнату, возвращается оттуда с красными глазами и красным носом. Но успевает сказать, что где-то там, в соседнем зальчике, видел Мишку. Мишка, напомним, — семнадцатилетний сын Иры, который клянчил у матери сколько-то там денег, чтоб сводить свою девушку в кафе-мороженое. Ирка выдала какую-то совсем сиротскую денежку, а Миша еще презрительно скривился.

Теперь выясняется, что деньги он нашел, не будем говорить, что он выпросил их у Люси. Никто Ире об этом не скажет. Не сама же Люся, еще с ума не сошла, чтоб сдавать Мишку-оболтуса. Тем более что там первая любовь. «Когда мы были молодые и чушь прекрасную несли...» Стихи. Читать нужно про себя, а если вслух, то негромко, шепотом, но никак не петь хором при большом скоплении народа.

А потом девушки доставили в меру пьяноватого и счастливого друга своего Игореню как раз по домашнему адресу. Упаковали с собой, между прочим, и тортик от шеф-повара, и другие пакетики — это уже Люся предусмотрительно закупила Игорене столь любимые им батник из ткани вельвет и джинсы-вельвет. Темно-синего благородного цвета. «Когда мы были молодые», вот именно когда Игореня был молодой, то такие рубахи и джинсы носили самые-самые мальчики на их курсе, и Игореня был первым. Щеголял, можно сказать. Пока не встретил дуру эту Катю, которая стала рядить их необыкновенного друга в какие-то коричневые брючата ткани лавсан и рубахи расцветки ковбой.

Ничего. Держись, Катрин, подруги твоего мужа ведь ему еще и ботиночки спроворят! А на платформе! Но это будет на будущий счастливый год. Дальше что? Дальше был небольшой концертик, который матери устроит ее сынок Мишаня, за все за то, что взяли без спросу его, Мишанин, любимый свитер, хотя сам Мишаня его бережет и надевает только по торжественным случаям. А теперь этот свитер только выбросить, потому что Миша видел собственными глазами, как ваш Игорь прожег две здоровенные дыры. Одну на рукаве, а другую вот тут, сам видел. Ира на все слова возмущенного сынка имеет только один ответ — улыбку.

Это завтра она опять встанет к станку, начнет перед всеми оправдываться и перед собственным ребеночком, и за то, что она все хозяйственные деньги бухнула на гулянку, на подарки и прочее, а им опять есть непонятно какие макароны по-флотски, если из рецепта этих макарон имеются только сами макароны, а никакого там фарша говяжьего, а совсем даже только две сосисочки, мелко-премелко порезанные, так, больше для цвета. Все будет завтра, а пока они такие молодые. Что прямо юные — Ира, Люся и верный их друг навсегда Игореня. Им опять по двадцать, и впереди вся жизнь, такая счастливая. Такая счастливая жизнь, что прямо вот сердце замирает от надежд. Когда мы были молодые...

Когда Ира через несколько лет выйдет замуж, то почти первое распоряжение, которое дал ее новый муж, что надо им все-таки прикупить какое-то кресло-кровать на первое время, раскладушку на случай визитов Иркиного этого друга Игорени. Потому что негоже отправлять ночью старого товарища, даже несмотря на то что его полоумная жена обрывает телефон, если так уж печалишься о судьбе своего дорогого мужа, тогда приезжай вместе с ним. А что? Катя именно так и сделала, где-то к сорока годам она стала вполне-вполне приличной женщиной.

Перестала навсегда крыситься, а Игореня, что само собой, перестал бухать. И Катя, кстати, совсем даже не вякнула ни полсловечка, когда Игореня подобрал на улице бездомную собачку, щеночка, что-то около двух месяцев, и принес домой. Собачку Игореня назвал Лизой, и как Люся с Ирой ни допытывались, в честь какой такой Лизы назвали песика, в честь Лизы Бричкиной или в честь Лизы Болконской, Игореня молчит как партизан Денис Давыдов. Хотя нет, Дениса Давыдова никакие французы в плен не брали и не допрашивали, это он как раз там целыми армиями всех в плен брал. И вообще, столько всего еще интересного. А правда, вот это хотя бы интересно, в честь кого назвали собачку?

Загрузка...