Никогда-никогда

Вот смотришь на свадебные фотографии и думаешь: куда все девается? Вот даже на Любины фотки посмотреть. Не те, где официальное мероприятие, все по струнке, как в ансамбле песни и пляски имени Александрова, рядами, а другие, любительские, еще черно-белые, чуток даже размытые стремительным движением фотографа, не успевавшим за ее бегом счастья.

Камера движется за Любой, за подолом ее летящего платья, руками. Ее летящие волосы на ветру, она жмурится от солнца, и рядом — Дима, в объектив не смотрит, только на Любу, все взгляды его на Любу. Марш Мендельсона. Эти фотки Люба, прилежная новобрачная, вклеила в соответствующий альбомчик, обвела каждую фотографию затейливыми рамочками плюс цветочки-сердечки и положенные случаю стишки. Другие страницы — поездки в отпуск, на море. Потом рождение Ксюши, какие-то новогодние картинки с зайчиками. Люба уже неуловимо начинает меняться, не то что волосы красит в радикальные цвета или толстеет-худеет, выражение лица ее меняется.

Как-то все уже неизбежно. Ксюшин первый класс, вот они стоят — чинное семейство, букет гладиолусов, Ксюша, Люба, Дима. Фото на память. А сейчас они на этом самом школьном крылечке попрощаются с Димой. Потому что это была уступка, его уступка на нытье, слезы и жалобы Любы. Я прошу тебя. Не ради себя прошу. Ради дочери. Ради дочери он и пришел тогда к школе первого сентября, маялся там в толпе родителей, натянуто улыбался, дочь Ксюша отводила глаза, а Люба, наоборот, изводила своим взглядом умоляющим. Все. Последняя фотка в их семейном альбоме. Куда все уходят?

Можно сейчас про Любу рассказывать, как уже поздний совсем этот вечер, ночь первого того сентября, про ее искусственное, все чересчур, оживление, она уже все положенное ей выполнила насчет теперь школьной формы, которая теперь ее обязанность, и портфель обязанность, и все уроки, все родительские собрания. И вся вокруг свистопляска насчет, почему поведение хуже всех у вашей дочери, почему оценки хуже всех. И почему, наконец, вы не сдали деньги на то, на се. И почему она не поехала, как все, со всем классом в музей, а потом на экскурсию по городу? Все отговорки по поводу денег в расчет не принимаются. А как другие родители? А о чем вы думали, когда заводили ребенка? Или когда разводились с отцом ребенка? Ищите. Другие же находят.

— Ты можешь придумать какую-то другую причину, а то заладила — деньги, деньги. Можно подумать, что Ксения учится в частном колледже в Англии.

Дима раздражен, потому что никому не охота знать про себя, что ты последний подлец, жмотина и не можешь дать нормальных денег дочке даже не на развлечения, а на какой-то там очередной ремонт школы. Не говоря уже о том, что ей нужны очередные туфли. Или сапоги? Можно запутаться. Недавно же покупали сапоги. Растет нога. А у тебя растут аппетиты. А потом он сидит, и курит, и курит, и на вопрос жены, которую звать уже Ира, жены номер два, кто звонил, раздражается, и достается теперь ей, которая ни в чем не виновата. Тем более не виновата в том, что ей тоже нужны деньги. Может, сменим обои? Ничего из ряда вон. Женщина вьет гнездо, женщине хочется жить если не красиво, шикарно, но хотя бы чтоб с новыми обоями. Старые есть старые, уже все выцвело, а местами даже оторвалось, приходится реставрировать, именно для этого и купила когда-то запасной рулон. Но это было тогда, в прошлой жизни, когда не было еще в ее жизни Димы. Она жила и рассчитывала только на себя, а теперь их двое. И она, естественно, рассчитывает на него. Их же двое? Мужское сильное плечо.

И спустя сколько-то там. Полгода, год? Ира с этой предыдущей Любой могли бы запросто в унисон, дуэтом петь песню про «Ах, мой милый Августин, все прошло, все». Хотя эти женщины абсолютно разные. Кроме того, что у них один мужчина на двоих, один на всех. Теперь их уже даже трое в этом списке. Потому что на горизонте появляется еще и Валентина. И как-то очень скоро у Димы с этой Валентиной все закручивается прямо вот в узел, не развяжешь, он практически уже не прячется, хотя, когда все с Ирой начиналась, приходилось врать, изворачиваться. А здесь он просто молчит, лицо как в кино у разведчика делается, когда он на ответственном задании, каменеет, вот какое лицо. И не подойдешь, и не спросишь: что случилось? А с другой стороны, получается, что он очень даже честный человек. Он сразу все говорит, всю правду, все в глаза Ире. А Ира отсылает свою дочь, девочка подошла спросить что-то у мамы, не подошла даже, зашла к маме, а живет у бабушки. У нее другой отец, у этой Ириной дочери, никакой не Дима.

Был один брак, давнишний, студенческий, встретились, разошлись. А девочка теперь живет у бабушки, потому что Ира сказала — им всем сказала, что хочет попытаться свить гнездо, попытка счастья. Поэтому дочь отправили на выходные и забрали только спустя пять лет. Ира туда сама приезжала очень нервная и виноватая. А мать ее справедливо говорила, что Ира — кукушка, что нельзя ставить на карту все ради какого-то мужика, нельзя жертвовать ребенком. Так поставлен был вопрос достаточно категорично и в истеричной форме. Ну а потом же затянулось все, Ира думала, что вот еще один день — и она за дочерью поедет. А ее мать сказала, что ты такая предательница, никакого тебе прощения от меня, дверью хлопает.

Ирина мать вообще любит такие выступления со словами насчет предательницы и помяни мое слово! Шекспир. А дочка смотрит в окно. Такой очень меланхоличный ребенок, про нее в школе говорят, что она очень замкнутая и неконтактная. Наверное, они все похожи в этот момент, все эти дочки. Никто же не виноват. Мама хочет быть счастливой, и кто-то обязательно платит за все авансом. А никого счастья не строится, не выстраивается. А наоборот, строится дом, где разбиваются сердца, и этих домов уже целый квартал. Улица. Город. Потому что это только с виду все так благополучно — пластиковые окна, затейливые балкончики, укутанные дорогущим драпри. А там, может, ужас и тишина. И у женщин в тех домах чувство, что они живут с залитыми кипятком кишками.

И главное, что этого Диму тоже вот так прямо и резко не обзовешь подонком, который только и может, что всем жизнь ломать. Он что, нарочно? Он тоже хочет быть счастливым и хотел быть счастливым. А получается только — денег дай, денег дай. Хотя он прекрасно понимает, что все разговоры о деньгах — это просто звуки, сложенные как попало в случайные слова. Хоть о чем говорить, чтоб тронуть его уже не сердце, уже нервы, получается. Хоть какая-то от него реакция. И никто никогда, эти женщины, не поверит, что все кончилось. Вся та любовь, которой было столько, все ею залито, все, как солнцем, залито, как музыкой. Или запахом сирени после дождя. Вечер, открыть окна. Мокрые ветки сирени. Тихо, и сумерки, и этот Дима сейчас придет, ждать его в тишине и шорохе веток. Он рядом. Ты рядом?

Почему так все известно Любе про Иру? А про Валю — неизвестно, а, может, у Вали тоже какие-то там драмы-мелодрамы? Страдания? А известно потому, что они встретились — эти пострадавшие в боях за любовь, Ира и Люба. Эти женщины сразу друг друга узнали, хотя никогда не виделись раньше. Вообще никогда. Ира голову опустила. Краской залилась, стыдоба. Вокруг все смотрят, гости, там банкет, ресторан, знакомьтесь, гостей не так уж много, чтоб можно было затеряться в толпе, ничего, кстати, никто не делал специально, просто все всегда как-то между собой знакомые, получается так, что рано или поздно, но все со всеми встречаются. Рано или поздно.

Вот здесь и уместно вспомнить про судьбу, которая, чтобы там про нее ни говорили, всегда такая немного фея Дражже. И то, что эти женщины — нос к носу, это вообще-то на каждом шагу. Главное, что другого случая может не быть, и еще главное, чтобы никто не струсил, отвага нужна, чтоб вот им встретиться глазами и потом одной из них опустить голову, даже без слов. Без этих — прости подлую. Все и так ясно, настолько ясно, что уже и со временем вокруг что-то начинает делаться. Оно реально останавливается — время, такая тишина. Все прямо звуки выключаются. Такой основательный стоп-кадр. Чтобы перевести триллер одной несчастной женской судьбы в душевное кино про чувство любви и потери.

И благородства, и страдания. И Люба еще протягивает руку, и рукой легонько так трогает Иру за локоть, и чуть улыбается. Чуть-чуть. А у самой Иры от торжественности момента глаза сверкают ртутью слез. И длилось все это, наверное, минуту, не больше. И опять музыка откуда-то прямо вот грянула. Какие-то голоса сразу, много голосов. И хлопки шампанского, официанты суетятся. Все как в обычной жизни. В этой встрече, безусловно судьбоносной, Иры и Любы не было, к счастью, потом долгого сидения за общим столом, этих примирений-братаний над тарелкой мяса по-сибирски, порционно, этих залихватских — выпьем за мир во всем мире и прочего. Хотя тоже, наверное, было бы нормально, если бы они продолжили разговор именно за столом, именно над тарелкой с горячим. А, может, их судьбе не хотелось, чтоб эти страдающие женщины, их чувства мельчали в торжественном акте глобального примирения и прощения. Все бы тогда немножко отдавало бы водевилем, а ни Ира, ни Люба не славились пристрастием к оперетте и шумной демонстрации всякого рода шоу в отдельно взятых их жизнях. Спокойные были девушки. Именно потому, что однажды глубоко несчастные.

Ну и дальше. Если придерживаться сугубой точности в описании дальнейших этапов жизни. Ира тогда, на том самом банкете, уже когда пришла немного в себя, поискать — где же Люба, а Люба зашла только поздравить именинницу, а сама уже исчезла. А Ире именинница мельком, что Люба — достойная во всех отношениях Люба и наконец-то вышла замуж. Все у нее так сейчас хорошо: и муж хороший, и дочь хорошая, и все слава Богу. А Ира даже задохнулась прямо от слов, прямо вот от счастья за эту невиновную перед ней Любу, Ира прямо вот почувствовала колоссальное облегчение, настолько глубокое и сильное, что вся ее, Ирина, тоска о своей загубленной вконец жизни показалась теперь и не такой острой, а наоборот, жизнь стала как-то наполняться. Как слепой обретает зрение, глухой — слух и далее. Вокруг прямо вот меняться все стало. Прямо вот натуральное оживление персонажей — возвращаются цвет и звук в жизнь. Вот именно что великая сила главного слова — прости. Пусть и не сказанного вслух. Особенно если тебя еще и простили, а значит, отпустили все причиненные тобой горести и обиды.

Такие дела. Продолжим еще про Диму, получается, конечно же, виновника бед этих женщин. А не будем про Диму! Потому что еще не хватало возбухать негодованием и клеймить этого наивного, как все не ведающие что творят, человека. С его жестокими попытками сломать игрушку, посмотреть, что там у нее внутри. Диму мы сейчас станем жалеть, потому что жить как он: когда за тобой руины, и слезы, и отчаяние, — это только жалеть. Потому что неохота все-таки гробить свою единственную жизнь на ненависть и презрение, не потому что мы будем гордыми и будем выше всех гор, ничего не выше, никакой гордости, а наоборот, жалость. Мы так хотим счастья, так хотим жалости и милосердия, потому и прощаем, прощаем всех. И Диму — в первую очередь. Неизвестно же, какие там у него платы и взносы, чем ему придется жертвовать и от чего отказываться, а мы люди всего-навсего. И никакого опыта. Поэтому прости, Дима, за все несчастья, что ты совершил, и мы тебя прощаем. Прости и забудь. Забудь всех маленьких женщин, которые тебе верили. И живи дальше. И постарайся, уж правда постарайся, чтоб больше уже никогда, никогда...

Метки:
baikalpress_id:  46 160