Какой-то февраль

—Все-таки от мужика, который затеял какие-то, прости Господи, отношения, требуется если не банковский счет, то хотя бы фантазия! Это Аня поучает свою подругу Любу. Забывая, конечно, что за своим будущим мужем ухаживала именно она, и с фантазией, и с единоличной оплатой этих фантазий.

Теперь Ане можно обо всем хорошо говорить, она благополучно вышла замуж, как она, кокетничая, говорит, что по расчету, и расчет оказался верным — она выдернула из объятий интеллигентной мамаши замученного этой мамашей если не скрипача, но тоже такого, ботаника, знавшего про жизнь, так это только про кружки, студии и библиотеки. Жизнь его получается такая немножко искусственная. Но это до встречи с Аней. Пять лет разницы. Ане к тому времени хорошо к тридцати, мальчонка, белобилетчик — окончил институт, потом второй, так бы и сох за институтской скамьей. А тут, здрасте, Аня, будем жить по-другому, по-новому. И стали они хорошо жить, и Анин муж благодарен ей по гроб жизни, за все, за свободу, мамаше его только круги остается нарезать вокруг дома, потому что Аня требует все-таки какой-никакой респектабельности, никаких визитов врасплох, только по случаю и по звонку. Живут душа в душу, приятно, и мальчик, сын, у них, и дом полная чаша и т. д. и т. д. Муж про Аню говорит только Анечка, Анюта.

Ну а у Любы все другое, не такое замечательное и счастливое, потому что Люба — пылкая очень. Это всегда мешает, особенно в такой щекотливой области, как область чувств. Она и дочку родила по первому чувству, как оказалось, не совсем разделенному. Папаша дочки Мани как только узнал о радостном событии, смылся серьезно и навсегда. Обжился он тогда уже в городе, обзавелся кое-какими знакомствами и смылся по-тихому, но Люба все тогда не верила, думала, вернется, одумается. Никто не одумался, не вернулся. А Маня — сувенир на память.

Итак, имеем Любу с дочкой, дочка сейчас, кстати, у своей подруги, уроки учит. Потому что однокомнатная квартира, кухню заняли под чаепитие и разговоры Люба с Аней, в самой непосредственно гостиной-спальне-детской, перегороженной шкафом клетушке, спит-отдыхает-почивает после вчерашнего нынешнее большое чувство Любы, большой мастак проводить время с выдумкой, Мишаня. Спит он, постанывая, Люба прислушивается, чтоб по любому тихому шороху понять, чего ему надо нести: горячего борща или, наоборот, холодной минералки, все уже приготовлено. И борщ сварен, и за минералкой Люба сгоняла с утреца, чай с лимоном, кефир. Первая помощь скоростная.

Аня к Любе таким образом ходит как в театр. Можно сказать, что она к Любе по-своему даже привязана. Ей нравится приходить и учить давнюю, со школьных лет подругу, Люба послушно кивает. Основания? Более обеспеченная. Нет, не так. Совсем обеспеченная Аня учит уму-разуму бестолковую подружку. Уже основание. Такими длинными фразами, все как надо, как в учебниках и в журналах. Про все. Про путь к сердцу мужчины, который лежит через желудок. Хотя, наоборот, это хитрый и жестокий Наполеон сказал про своих солдат именно так: путь к сердцу солдата лежит через желудок. Там — армия. Чтоб воевала, а здесь, получается, имеем балованное существо, названное почему-то мужчиной, и кормим его до отвала, до потери разума и памяти о том, кто же он есть.

Не надо забывать еще главное — они все, персонажи этой истории, хорошие люди. Правда. Ничего злодейского. А что глупые — так это по наивности и по убеждению, что сегодняшний день — только репетиция главного спектакля. Даже не генеральная репетиция, не прогон, еще можно все исправить, пошить новые костюмы, разучить все реплики, понять суть роли. Так и живем. В основном не ждем тишины.

И Мишаня тоже никакой не злодей. Тоже, получается, наивный. Встретил Любу, стали жить вместе, Мишаня только насчет вина слаб очень и насчет компаний тоже, но там без всяких зато посторонних девушек. Можно, конечно, сказать, что это не по убеждению, а от осторожности и неуверенности. Он даже первое время не очень-то и верил, что Люба к нему всерьез отнесется, а потом ахнул, потому что Люба красивая, все красивые, у которых надежда в глазах, а они ведут себя как некрасивые, и потому некоторые мужчины этим пользуются, начинают внушать этим женщинам какие-то чужие затеи насчет того, чтоб худела. Или ногти клеила. Или волосы красила. Или, наоборот, не красила. Как правильно, по понятиям этих мало соображающих в красоте мужчин, себя нужно подать. Ужас. Вот он встретил женщину, она даже ему приглянулась, а он начинает ее мучить. Но добавим все-таки — не со зла. Хотя глупость, это потом выясняется, еще какое зло.

И у Любы, получается, не жизнь, а борьба за существование. Сплошные с дочерью выяснения отношений, потому что девочка попала в страну, где все с ног на голову, и со стороны ближайших родственников тоже непонимание. Потому что у Любы брат еще старший при любящих его, а не Любу, маме с папой. Брат потому что деятельный, в случае чего и деньгу зашибить, вообще такой рассудительный, вместе со своей женой. В красной кофте. Она красный цвет любит, и у нее красные кофты из шифона. Очень красиво: волосы белые — кудри, тени синие — перламутр, кофты шифоновые, фасон — волан.

На взгляд Любиных родителей, их невестка — совершенно исключительной красоты женщина. А Люба насчет красных шифоновых кофт не очень, какие-то у нее все-таки джинсовые рубахи. Родители ее морщатся, говорят, что она похожа на женщину рабочей профессии. Любиным родителям хочется, чтоб и дочка их была красивая, такая, как только что из парикмахерской. Притом чтобы еще и заработать могла нормально. А Люба — бесполезно, она эту науку, насчет как правильно жить, не понимает, отсюда к ней лично раздражение, к родной дочке. Выделяют поэтому невестку, а про брата, который в жизни все правильно понимает и делает, вообще не стоит говорить.

Люба получается какая-то в доме своих непосредственных близких родственников — какая-то паршивая овца, отщепенка, такое отношение к ней пренебрежительное, оно переносится, разумеется, еще и на ее дочку Маню, которая тоже не очень чтобы отличница в своей школе и не так, как надо, смотрит в глаза дедушке с бабушкой. Какая-то она вообще грубая и невоспитанная. Придет, куски похватает и даже не посидит, не спросит, как дела, и про свою школу не расскажет ничего, буркнет только. Могла бы нормально рассказать, как мать и что у матери за новый сейчас хахаль. Это не от любопытства спрашивается, а от беспокойства. А она — и это родной бабушке — пойди да сама все посмотри, а если не понятно, сама спроси. Ну? Красиво? Вот, значит, что мы имеем?

Мы имеем женщину, которой хорошо уже даже и к сорока, тридцать семь. На будущий год. Мать, получается, вообще одиночка. Потому что совсем одной ей приходится решать все эти ее вопросы — насчет воспитания. Потому что родные родители ею разочарованы и говорить могут только одно — мы тебя предупреждали, это всего касается, они получаются такие прямо экстрасенсы и все знают наперед, и Любу они обо всем предупредили. Про брата тоже ясно — ему Люба всегда казалась какой-то не то что непрактичной, а совсем малохольной. С приветом. Про невестку, само собой. Какое общение ей с Любой, когда Люба вообще не понимает всех нюансов жизни женщины, пусть даже это касается только внешнего вида. Она вообще не слышит, Люба, что ей умные женщины говорят. Умная женщина еще — это как раз Любина подруга Аня. Но про Аню уже было сказано. Что Люба для Ани — театр. И кто всерьез будет чего советовать актерам? Похлопали и забыли.

В Аниной достаточно размеренной жизни присутствие, пусть крошечное, Любы — это почувствовать себя, между прочим, доброй и значительной, потому что у Любы, когда она слышит правильные рассуждения Ани о жизни, всегда искательное и благодарное лицо делается. И Аня уходит от нее с сознанием того, что она умный и чуткий человек с большим сердцем. А это тоже, знаете ли, немало. Знать про свои достоинства.

Вон как все-таки получается — в мире столько всего! Одни перемены, все каждый день практически такие прямо смены всего — а одной этой женщине Любе какого-то прямо счастья хочется. А идет она к этому счастью неумело и невпопад. Потому что если хорошо подумать — ну при чем здесь этот пьющий Миша? Тем более что у него же еще постоянные рассказы про то, какие на самом деле бывают хорошие дети — это он имеет в виду своего сына от очень первого брака, давно он, правда, давно не видел этого сына, но сын — вполне комильфо, профессия и все дела.

Еще Миша рассказывает про своих жен, числом три. Все красивые и тоже не просто так, а то что надо. Миша, правда, при этом завирается, потому что жен этих тоже давно не видел, но всегда может себе представить, какими они теперь стали, если и тогда были о-го-го. Он смотрит на Любу, и глаза его туманятся воспоминаниями, а Любе рядом знобко и печально. Она себя вообще чувствует тогда никому не нужной, потому что еще и дочка Маня в основном больше у подружки. Конечно, у подружки хоть комната есть своя, они там могут сидеть хоть по полдня, даже когда родители придут с работы. Только Маня стесняется тогда очень и уходит, а потом долго по улицам гуляет. Люба про все догадывается, но когда она хочет обнять дочку — получается так, как печалятся философы: мы живем все как дикобразы — хотим прижаться друг к другу, но иголки вонзаются, и всем больно.

Потому что больше всего на свете они и любят друг друга — Люба с Машей, эти мама с дочкой. И даже не догадываются совсем еще об этом. Им же так мешают все окружающие понять про эту любовь. Они даже ругаются, не понимая, что все от избытка чувств. А это и есть самая настоящая любовь. Вот даже когда Люба сидит со своей бестолковой по части понимания идеи дружбы, своей подругой Аней. Которой просто нужно куда-то выйти, просто вынести свое выхоленное тело куда-то, на какие-то другие площади, переодеть себя для показа, хвастануть.

Бабушка с дедушкой вообще бубнят только про то, какими они были прямо вот отличниками, спортсменами, герои труда, и все для других и для страны. Ничего не жалели никому, честные, только работали на благо семьи. Тра-та-та, тра-та-та, мы везем с собой кота. У брата — лживая и пустая жизнь перекормленного удовольствиями бесполого, в общем, человека. Потому что был бы пол, то название его было бы — старший брат, защитник. Он не маячил бы перед своей сестрой в виде незнамо какого гуру и знатока всего главного и таинственного, тем более не пихал бы всюду цитаты своей дуры жены, которая в жизни куска хлеба бродячей собаке не подала. Красивая. Кофта красная шифоновая. Массаж, пилинг, лифтинг. Без включения в прайс массажа мозгов.

А теперь простой вопрос: почему сплошь и рядом все эти благополучные люди бесконечно вяжутся к несчастной и бестолковой Любе? Поучают ее, стараются переделать? Ну? А вот и ответ — да потому что она их любит! Ну да, как может, как умеет, так и любит. А они это чувствуют. Только виду не подают. Но немножко догадываются. Она вносит в жизнь их главный смысл. Потому что кто еще будет встречать твои банальные и скучные советы и рассуждения о том, как правильно жить, такой благодарной улыбкой? Кто? Только Люба с ее уникальным сейчас умением не думать о плохом. Думать о хорошем. Подучается, кстати, без всякого насилия.

И вот сейчас, когда за довольной всем в жизни подругой Аней наконец закрылась дверь, когда отзвонились родные мама с папой, и брат отзвонился с какими-то очередными советами и нравоучениями, когда похмельный Мишаня, наевшись борща и напившись кефира, минералки, чая с лимоном, заснул, Люба смотрит в окно и видит там свою дочку. Скамейка во дворе, сумерки, какой-то февраль, до весны еще далеко и долго.

До всего еще далеко. Ну дальше ясно. Люба хватает свою курточку-пуховичок, несется вниз во двор, и долго они, прижавшись друг к другу, сидят рядышком. И столько у них впереди, столько хорошего, что дух захватывает. И увидят они еще и небо в алмазах, и дальние страны, и любящих добрых людей. Милосердных. Правда. Может, даже они на Филиппины поедут или в Австралию. Там кенгуру. А кто видел-то этих кенгуру? Так вот, Люба с дочкой их непременно увидят. Это сейчас пока какой-то февраль, но февраль — это месяц, за которым сразу начнется весна.

Метки:
baikalpress_id:  28 712