Зал ожидания

Одной своей знакомой, когда она стала доставать Юру вопросом про то, хотел бы Юра знать, как к нему относится на самом деле его жена Екатерина, Юра ответил: "Меньше знаешь - лучше спишь". Стало быть, Юра - пример того, как живут некоторые мужчины, не желающие видеть в жизни дальше своего носа. Про Юру никто никогда бы не подумал, что его может устроить какая-то другая роль, кроме роли победителя. У Юры тьма обаяния. Он им пользуется уже скорее по привычке, один раз уяснив, что в жизни ему можно делать как раз все, чего он пожелает. Он бы сам не додумался, но все вокруг, все окружающие, в основном женщины, его давным-давно в этом уверили, настолько уверили, что Юра стал жить, словно он все удовольствия в жизни уже выиграл, за все заплачено, и только живи и наслаждайся. Речь идет, конечно, о простых радостях, что человеку с простыми желаниями, речь идет о Юре, приносят те победы, которые принято называть любовными. Юра между тем женат на Екатерине, двое между тем детей, и все роли в их домашнем спектакле распределились, казалось бы, судьбой и нетребовательным, как казалось самому Юре и затем окружающим, характером Екатерины. Вот так Юра живет в семье, сохраняя между тем все привычки и навыки человека холостого. В основном это касается всяких обременительных занятий по дому, с детьми, той части занятий с детьми, невидной, но самой трудной - ежедневного труда, заботы, что в глаза совершенно не бросается, но что составляет, в общем, основную часть жизни человека, который однажды решил завести жену - раз, детей - два. Какое, однако, нудное это занятие - обязанности женатого человека, не в том дело, чтоб радовать жену какими-то пустяками вроде подарков ей и маме к событиям и датам. Все помнить: насчет дня свадьбы помнить, дней рождения детей, прочей ерунды - абсолютно бессмысленной памяти насчет оплаты каких-то счетов за квартиру. За электричество. За телефон. Не о том речь, чтоб стоять в этих унылых очередях. Но держать в голове, что надо платить, и еще держать в голове массу сведений - сколько денег уходит в семье на еду, на одежду этим самым детям. Дебет, кредит, ну да. Остается в жизни семейной одна скука, если начать вникать - переводить все в рубли и копейки. Окажется, что проживают денег они столько, что вообще неизвестно, как они все еще не пошли по миру, как их еще не выселили из дома. И откуда в холодильнике продукты, и суп есть, и второе, и компот-кисель. И дети - с виду не оборванцы, а, наоборот, ходят в какие-то платные студии и кружки и еще едят даже сверх положенного обеда фрукты и конфеты. И чего не хватишься, вроде крема для бритья для самого Юры, - есть крем. Просто надо заглянуть на верхнюю полку шкафа, там крем лежит. Хоть даже и носков что касается, никаких с роду рваных или, какое унижение, зашитых, заштопанных. Это очень унижает мужское достоинство - штопаные носки, пусть лучше рваные, можно всегда сказать - надо же, только что порвался носок. Кому сказать? Где это Юра намерен демонстрировать состояние своих носков? Неважно. Самому себе и сказать, потому что от вида штопаных носков портится настроение, про себя думаешь как про лузера, неудачника, словно живешь так, что и носков целых у тебя нет. И вот здесь дело в выборе. На что поставил когда-то. Кто на любовь, тот проиграет абсолютно и бесповоротно, потому что так называемая любовь - шторка. Что-то прячешь всегда, все самое значительное, насчет даже и того, как ты будешь жить, в каких условиях. Потому что только редкие женщины смотрят на свою жизнь как на дорогу постоянного самопознания и самосовершенствования. Потому что одно дело, когда двадцатилетняя барышня не умеет пожарить простой яичницы, и другое дело уже, когда ей под сорок, а она со смешком сообщает, что вот ничего - кроме яичницы, тем более когда дело касается пришить пуговицу или купить вовремя носки, вообще следить за всей этой сложной галантереей.

Так вот, Юра был избавлен от унижающей любого мужчину глупой роли мужа, который каждое утро начинает с вопля: в конце концов, могу я в этом доме рассчитывать на свежую рубашку! Или на горячий завтрак! Чтобы подали этот завтрак. Не потому, что рук нет, но в кино именно так, когда семья - жена с завтраком и свежей рубашкой на плечиках, еще и советует, какой галстук выбрать. Ладно, в баню галстуки и рубахи, галстуки и рубахи Юра носит исключительно редко, его не особо заставишь разбираться в сложных узлах галстуков. Если честно, то он не особо и умеет, Екатерина навязала все его имеющиеся галстуки - сколько их, кажется, пять штук - в готовые узлы. Их нужно надеть, Екатерина говорит, как бусы и отрегулировать по шее. Так что все довольны, если говорить о горячих завтраках. Юра считал, что его выбор Екатерины в жизни - это не какая-то особая удача, авансом выданная судьбой, которую надо еще отработать, а вроде лотереи - вышло так, выпало нужное число. И еще любил он повторять при случае, что жену надо правильно воспитывать, вот как он воспитал свою жену Екатерину, молодец. Так что если особенно не углубляться в тонкости, а Юра никогда не углублялся, не умел этого желать, то его жизнь была рядовой жизнью счастливого человека. Характер такой - веселый и неунывающий, и все в жизни как-то само собой. Он вообще не любил и не умел страдать. Лучше ему жить вот так, как живет, чтоб всего хватало и никто не жаловался. Он однажды пришел к сослуживцу, застал там его жену, больную гриппом, в проходной комнате. А сослуживец носился между женой, ребенком с уроками и самим Юрой, которому нужно было что-то растолковать по работе. И еще попутно подвывала там собака, требуя выгула, и какие-то планы еще на вечер - поехать на какую-то дачу в ста километрах от города, забрать там картошку и при этом опять же обеспечить жену лекарствами, а ребенка - пропитанием, и опять что-то еще насчет собаки, и все вот с озабоченным лицом. Юра еще пришел домой, и, вместо того чтоб хотя бы мысленно сказать Екатерине спасибо за его жизнь полную комфорта (в том самом главном и единственном переводе с английского, что комфорт - это утешение, а Екатерина дает ему утешение - от слова "тихо"), он, разумеется, похвалил себя за грамотное устройство своей жизни. Он никак бы не смог представить себя на месте того сослуживца. Не потому, что в доме нет собаки или жена никогда не болела гриппом. Или детям не задают уроков. Как это? Какая картошка за сто километров? Картошка сама собой возникала в овощном ящике, дети сами собой учились и неплохо учились. Во всяком случае, Юра не помнил, чтоб были проблемы с оставлением его детей на второй год. А что касается гриппа, то и болела Екатерина незаметно, без привлечения Юры насчет походов в аптеку, всегда в доме были нужные лекарства - на все случаи жизни, чтоб не утруждать никого. И болела гриппом Катя тихо. Вот в такие минуты Юра чувствовал если не благодарность Кате, то довольство собой - он не только свою жизнь правильно организовал, но и жизнь своей жены и детей. И даже то, что у них нет собаки, - и то хорошо. Потому что кроме приятностей, связанных с присутствием породистого, непременно породистого, пса, приходили на ум какие-то призы на выставках и медали, все остальное - одни хлопоты и, конечно, раздражение, шерсть по диванам комками, ободранные обои, кормежка, прогулки. В любую погоду прогулки. Какая-то вечная грязь и запахи, что есть всегда в домах, где хозяева исступленно любят животных, и все получается в ущерб нормальному течению нормальной жизни.

Такой, значит, Юра, такая его жизнь с теми еще радостями, что дают знакомые женщины, - не обременительные отношения. Понимают потому что женщины. Ни про одну из них нельзя сказать, что она героиня каких-то Юриных романов. У него и здесь хватило ума распределить и время, и силы свои так, чтобы ни у одной из этих знакомых женщин не закралось убеждение, что Юра - это тот, на кого эта женщина может рассчитывать, рассчитывать может только сам Юра. Поэтому никаких звонков самодеятельных, ну если только на работу. И то нежелательно, в редких, редчайших случаях. И уж домой - ни в коем случае. Вот так текла река Юриной жизни спокойно и величаво. А Юра - на ладье, никаких плотов и утлых челнов, спокойное течение жизни. Синева, блеск воды... Или плеск?

Ну, а потом он однажды приходит домой, а там встречает его, как всегда, спокойная Екатерина, только в прихожей какая-то куча чемоданов. Пакеты, сумки. Даже рюкзак. Откуда в доме рюкзак, интересно? Много вещей, и вещи Юрины. И Катя спокойная, и голос у нее спокойный, и лицо спокойное. Все тихо, никаких детей не слышно. Телевизор только бубнит. А вещей столько, что можно было бы открыть магазин "Времена года", одеть большую семью можно, где много мужчин, а здесь все Юрино, и этих пресловутых носков практически две сумки, любимых Юриных цветов в отношении носков - серого и черного, черные для зимы, серые для весны-осени.

А дело в том, что утром Кате позвонила одна знакомая и длинно, подробно и грубо стала рассказывать ей о сути ее, этой знакомой, - не надо имен, фамилий, неважно - отношений этой знакомой с Юрой. Подробно и, главное, правдиво. Неизвестно, зачем ей нужно было Екатерину посвящать во все подробности ее связи с Юрой, но она все говорила-говорила, а Екатерина трубку не швыряла. Это и не в характере Екатерины - швырять что-то вообще, просто она держала телефонную трубку и не то чтобы слушала, чего там слушать этот радиоспектакль, этот монолог разочарованной женщины, но Екатерина с каждым словом понимала только одно - что пришло время и ее перемен. Поэтому она дала возможность той женщине выговориться. Уже та женщина сама устала от откровенных монологов, сама уже в изнеможении положила трубку. А Катя поняла, что вот и произошло самое главное - не то что слова посторонней ее жизни любовницы ее мужа открыли ей глаза на мужа, но открыли глаза на ее, Катину, жизнь. Вот именно - оковы тяжкие падут, они и пали, и еще не понятое до конца чувство свободы заставило ее достать сумки и чемоданы.

А Юра стоял как городничий в пьесе Гоголя. Он не чувствовал своей вины, вообще не чувствовал, что должен чувствовать, например, вор, когда вора поймали за руку, как если бы это было в первый раз, вся жизнь Юры - это и была жизнь вора, когда воровство - это естественное течение жизни. И он не знает другого, а поскольку ничего из ряда вон именно в Юриной жизни не произошло, то все происходящее казалось недоразумением, да что там, просто даже и шуткой, и только странная серьезность и решительность, совсем бесслезная, Катиного лица приводила в замешательство.

Ну, в общем, чего дальше рассказывать. Как он упирался? Прямо вот в коридоре садился на пол, чуть ли не плача говорил, что он никуда не уйдет из этого, тут он делал запинку и шепотом добавлял, его дома. На что Катя ласково сообщала ему, что это дом Кати и ее детей. Что прав у него никаких. Что прописан он не здесь. И сообщала адрес, где он прописан. Словом, канитель. Был приглашен даже какой-то дальний Катин родственник и тоже ласково велел Юре собираться. А то машина ждет. И незнакомые какие-то ребята, откуда у Кати такие знакомые ребята - он потом долго ломал голову, все собрали, весь имеющийся магазин Юриных вещей. Тут уже Катя честно поступила - все, вплоть до последнего носового платка. Так что Юре еще несколько лет не было забот насчет одежды, обуви. Все у него имелось, уже для новой Юриной жизни, которая в данный момент нас не интересует, а интересует, например, женщина, которая не захотела жить во лжи. Вот так раньше она принимала свою жизнь как нечто временное, потому что все закончилось, вплоть до того, что она думала уже о себе, что когда дети вырастут и уедут, нужно будет находить пути к отступлению, чтоб не виснуть потом на детях. Вплоть до того, на что ей жить, когда она станет глубокой старушкой, и как-то надо так сообразить про жизнь, чтоб никому не в тягость. Об этом думала Екатерина, которая такая еще молодая, и она даже не знала, насколько она молодая, что у нее хватило надежды на совершенно новую жизнь. И она про старую забыла практически тотчас, как за Юрой закрылась дверь. Словно она сидела долго, много лет, в зале ожидания, но наконец тот поезд, который все запаздывал и запаздывал, пришел куда надо, и Катя, оживленная, уже ехала, куда едут все женщины, - к счастью без унижений, к любви без страха.

Метки:
baikalpress_id:  46 025