Про всех и про Свету

Люди все-таки очень странные, очень. Ты хочешь мирно, спокойно, доброжелательно поговорить, вообще договориться хочешь — и что в результате? Когда Рита, соседка сверху, ее затопила, Света не понеслась же угрожать судами-расправами, нормально попросила — ты как-то исправь, что ли. Света же ремонт сделала как раз. А Рита буркнула — ладно, конечно. Раз, два, три — елочка, гори! Света уже не ходила к ней, опять мастеров позвала, те все обдирали, скоблили, штукатурили. Ну? Света уже совсем забыла, что вся эта потолочная живопись связана с Ритой, а Рита спустя уже год, наверное, встречает ее в подъезде и начинает орать, что Света ей житья не дает.

Настоящий скандал. На что Света нормально спрашивает: ты что, Рита, пьешь? У тебя белая горячка? Рита кричит. Настоящая свара. И почему, неизвестно никому, хотя, на взгляд Светы, Рита — женщина благополучная, с детьми и приходящим внуком. С чего орать? С каких нервов? Или другой пример на эту же тему. Уже про соседа снизу. Он купил квартиру, как раз вот внизу и купил, пока ремонтирует вовсю. Чтоб красивенько, и современно, и с евроремонтами. Вплоть до замены труб — старые трубы отрезает и ставит себе что-то причудливое из меди, что ли. И, конечно, к Свете — давайте я у вас отрежу, чтоб куски старых труб у меня в красивенькой квартирке вид не портили. Вам же все равно? Он выламывает куски пола. Вообще там все выламывает, вплоть до плинтусов, куски пола натурально, варит эти свои медные трубы. Ювелирка.

Говорит, что придет вечером, все замажет, все дыры, куски на место пришпандорит, цементом, всем, чем положено, замажет, закрасит, а Света ему еще доверчиво — про плинтус, что у нее есть кусок плинтуса, он, сосед: конечно-конечно, все сделаю, станет еще лучше, чем было. А сам все рассказывает про жену, про дочку шести лет, про все, про будущую жизнь. Делится. Что сам нормально зарабатывает, потому что профессия в руках — слесарь-сантехник. Молодец. И все, и уходит.

А вечером возвращается с работы Светин муж Александр, Света в это время варит суп, потому что днем не успела. Потому что днем были эти трубы и прочие занятия. Для мужа есть, конечно, второе — котлеты. Но он любит, чтоб сначала суп. А никакого супа еще нет. И Света все объясняет нормально и спокойно. И времени уже почти девятый час, и понятное дело, что никакой сосед не придет заделывать эти дыры.

Он вообще теперь не придет. А муж Александр говорит, что таких дур, как ты, поискать, он пока Свету дурой обзывает, в это время несчастный недоваренный рассольник, которому уже не суждено стать рассольником, но об этом позже, конечно, кипит. Выкипает. И вся бурда выливается на плиту. Пока Света неизвестно чем занята. А муж Александр кричит, что он больше не может. Это последняя капля. Он ходит по квартире и собирает вещи. Он эти вещи пакует методично в два чемодана и одну сумку спортивную. Вплоть до зимних. Вплоть до сапог и дубленки — и уходит.

 Говорит, все, хана. Подробности письмом. И что мы имеем? Мы имеем Свету с развороченным полом. С плитой, залитой супом. Этот недоваренный никогда рассольник имеем. Всю ночь стояла эта несчастная кастрюля, утром только Света унесла кусок недоваренного мяса знакомой собаке во двор. Собака сказала: «Привет!» Света ответила. Они так глазами поговорили. И Света чувствовала себя даже хуже этой собаки. Потому что собака уже привыкла к предательству, а Свете еще только предстояло все узнать — с подробностями.

А у Светы как раз отпуск с последующим увольнением. Это муж Александр сказал, настоял, чтобы, конечно, увольнялась. Если на работе такая лажа. Ни денег, ни интереса. Света ему не то что жаловалась, но рассказывала доверчиво. А он ей сам предложил такой вариант насчет «пока в отпуск». Там посмотрим. Что я, тебя не прокормлю? Ты маленькая и ешь мало. Есть потом действительно пришлось мало. Потому что все эти так называемые отпускные пришлось истратить уже на специалистов по ремонту полов, на то, о чем говорилось: на этих мастеров, материалы эти — цемент покупать, шпатлевку, краску для пола. Какие-то деревяшки. Прочее. И немного еды — еще же была та знакомая собака во дворе.

Вот что мы видим на примере Светиной жизни? Мы видим, как конкретная Света иллюстрирует поговорочку про воду, и медные трубы, и про огонь, конечно. Слава Богу, про огонь не буквально. Вода — это Рита с потопами. Медные трубы — это медные трубы, огонь — это, вестимо, Александр, натуральный поджигатель Светиного дома. Просто так, на память. Только потому, что он там больше не живет. Он туда затеял ходить в Светино отсутствие, забирать что-то, ему принадлежащее, как он думал.

Какие-то вещи, дорогие его сердцу. Понятно, что он забывал, что эти какие-то кузнецовские сервизы принадлежали еще Светиной бабушке. Света выйдет буквально на полчаса, а бывший Александр тут как тут — у него ключ, потом что-то обязательно пропадает. Прямо домовой. И есть от чего спятить. А Света никак не может с ним связаться, потому что никаких адресов и явок. Вплоть до того, что он с работы уволился, никаких уже телефонов. И люди с его работы, когда Света туда пришла, чтоб хоть что-нибудь выяснить, только смотрят на Свету немного с любопытством и рассеянным интересом. А она даже не может в лоб спросить — что это было? Не у кого.

Она там, на Александровой работе, никого толком не знает. А он ей уже никто. Потому что он муж — это только в Светиных рассказах про семью, потому что муж — это как минимум смена фамилии через запись гражданского состояния. А Света с Александром просто так жили. Она думала, что как муж с женой, а чего думал он — не узнать. Потому что спросить теперь не у кого. И все. Финита. И главное, ничего о себе не оставил. Как шпион. Никаких следов. Даже ни одной карточки, даже тапочки. Хотя уже состарились тапки. Но ему нравились, он их и взял. Все забрал. С полной конфискацией.

Дальше уже речь о страданиях. Поэтому за Светой надо дверь закрыть. Потому что описывать страдающую брошенную женщину — это как подробно, под микроскопом разглядывать человека на больничной койке. Гадость все-таки. Гадость — не то, как он выглядит на этой койке, описывать такое — гадость. Что, рассказывать про опухшее от слез Светино лицо? Вид такой, что она в запое месяца четыре. Беспробудном. Вокруг разбросанные вещи. Убрать сил нет. Вообще не понимает она, что существует что-то, помимо ее болезни. Все болит. Все. Поэтому, конечно, дверку закроем. Ну да. Из деликатности. Пусть она там пока одна.

Ну а потом Света все-таки выползла на улицу, потому что вспомнила, что во дворе некормленная собака. Ну да, пришлось варить какие-то макароны, идти во двор, искать там эту собаку, которая уже, очевидно, махнула рукой, лапой, хвостом на Свету, приравняв ее ко всем окружающим людям, которые слились в ее собачьем сознании в один поток. Мимо, мимо. В лучшем случае — равнодушные. Мимо. Но часто и камень не поленятся швырнуть и рявкнуть набор даже не слов — звуков, и лица у них злющие. Никакая собака так не сумеет, так скривить морду, пасть открыть. Просто так?

Собака все-таки к Свете подошла, остановилась метрах в трех от нее, посмотрела как будто мельком, но даже носом не повела в сторону убогих Светиных даров. Света постояла, ушла. Еще выглядывала потом в окно, смотрела, где она, эта собака.

И еще такой день. Она жила в своей квартире, вокруг нее вещи знакомые, но от них она отвыкла. Предметы лежали, стояли — отдельные. А она думала только о том, что это те вещи, которые не успел вынести Александр, пока она не догадалась поменять замки. Потом еще зеркало попалось, туда пришлось заглянуть, там Света увидела себя. Даже и с любопытством увидела. Какое-то странное голое лицо, как коленка. Актеры театра кабуки выбеливают себе лица и рисуют на них новые. И Света нарисовала — и пудрой, и тушью, и помадой. Сойдет. Камуфляж это, да. Правильно, так делают все женщины, чтоб не пугать беззащитностью своих лиц. Голые лица — им холодно. Им холодно, одиноко, лучше в униформу косметики одеть женское лицо. Тогда проскользнешь незаметно.

Света отправилась к родным. Мама и сестра. Она редко теперь приезжала к ним. С тех пор как поняла, что визиты туда Александру не по вкусу. Точно — не по вкусу, вот так. Сначала ему было боязно. Ждал подвоха. Видно было, что не верит, что его явление в Светину жизнь для ее родственников — счастье и праздник. Что радуются ему искренне. Сидел скромненько, молчал обалдело, вокруг хлопоты, и на столе такой пир, словно ждали к обеду ораву прожорливых октябрят, пионеров и комсомольцев. И смотрят они, главное, смотрят так, словно не Александр он, обычный себе паренек, каких много, а вот прямо-таки Александрище! Что ни скажет он — вздохи-выдохи восторга и счастья, бровкой поведет, пальчиком — радуются. Дуры, что ли?

Сейчас Света едет в трамвае и с отчетливой ясностью понимает, что чуткие, добрые ее мама с сестрой относились к ее выбору как к решению человека взять в дом увечное животное. Лапки там, хвостик перебиты, надо лечить, ухаживать, заботиться. А он — никакое не животное, инопланетянин он, вот кто. Животное умеет сказать спасибо, и насчет любви — умеет. А он поглядывает вокруг настороженным взглядом, побаивается, конечно, что турнут, не верит никому.

Потому что никакой инопланетянин не поймет человека. Другие они — вот что. И милый Александр смикитил своим умишком, что однажды все тайны раскроются. И погонят его с позором из этого Светиного дома, погонят веничком. Муторно ему. Они, пришельцы эти, может, вообще, вместо еды какой-нибудь керосин пьют? Неизвестно же. Поэтому он и ушел, к другим, на себя похожим. А эти — эти ему чужие и непонятные.

На все нужно время. И на то, чтоб забыть. Проститься. И зажить уже своей жизнью, человечьей. Тут судьба тебе всегда навстречу. И не хвататься за первых встречных-поперечных. Не тащить их в дом.

Мама с сестрой вопросов не задавали. По каким-то коротким репликам, а точнее, взглядам, Света поняла, что они все уже давно знали про Свету, и про Александра знали, и приняли все случившееся как град или снег. Пришел Александр, ушел Александр. Вот так точно идет дождь. Потом нет дождя. И опять Света едет в трамвае с двумя пересадками и смотрит в окно, там люди на остановках, люди переходят дорогу. Мелькают машины, огоньки в домах, там тоже люди.

И смешно думать, что Света одна среди них — такая разнесчастная, а другим везет. У всех так. У той старухи с отрешенным лицом. У дядьки, что кричит в трубку сотового телефону. Слов не слышно, но он кричит, доказывает, может, женщине. Или ребенку. Хочет, чтоб услышали, чтобы поняли. И лица других людей в трамвае, и у каждого своя надежда и свои воспоминания и заботы. Печаль. Лица печальны и приветливы. Но человек отболеет болезнями, отстрадает и найдет силы жить и любить любимых.

Света думает, что завтра уже будет другой день. И солнце, и пора понять, что одна глава ее книги закончилась, и как ты ни мусоль страничку, пора ее перевернуть, потому что новая — дух захватит как интересно, такое там... Света подгоняет свое нетерпение, подгоняет трамвай, и трамвай действительно заспешил побыстрее подвезти ее к знакомой остановке, к знакомой улице, двор, дом.

У подъезда сидела собака. Ждала Свету. Ну, в общем, с чего-то надо начинать.

— Пойдем домой? — спросила Света.

Собака внимательно посмотрела на нее желто-коричневыми человечьими глазами и кивнула:

— Пойдем.

Следующее утро началось с визита нижнего соседа. Извинялся с тортом, сказал, что так и будет ходить с тортами и костями для Светиной собаки, пока Света его не простит. Потом пришла Рита, тоже объяснялась, говорила, что не понимает, что это на нее нашло. Конечно, всем охота оставаться нормальными людьми. Тем более что всегда и у всех есть для этого возможность. Про всех это. И про Свету.

Метки:
baikalpress_id:  29 114