Оля, милая Оля

И что делать, если муж в доме для красоты? Не той красоты, что страшная сила, и не той, что спасет мир, а той, что желательна при отделке внутренних помещений, при оформлении интерьера. Вот так — его экстерьер да в твой интерьерчик. Вон как красиво улегся мужчина на диване-софе-кушетке-кровати!

И откуда здесь знание всех томных, чарующих зрителя поз? Римляне в банях, одалиски в гаремах... Откуда, спрашивается, знание, как прилечь столь изящно? А еще он красиво курит, смотрит в окно и курит, небрежно стряхивая пепел в заботливо тобой же придвинутую пепельницу, иначе он так же изящно все стряхнет в цветочный горшок или в хлебницу. Ну, есть вопросы? А какой у него пытливый взгляд, придирчивый, когда он бреется, изучая свое отражение в зеркале?

А ножом-вилкой как орудует? Ну? Все умеет! И перед раскрытым холодильником стоит, как фельдмаршал Кутузов перед картой Бородино. А гвоздь-дюбель ты сама вобьешь. Не умеешь? Учись, бестолочь. Научилась же ты смотреть на мир его глазами, даже на подруг своих и родственников ты смотришь исключительно под углом зрения своего любимого мужчины. Стоит ему только нахмуриться при обещании твоей мамы навестить тебя в субботу, как ты тут же лепечешь что-то невразумительное о срочных, именно в субботу, делах.

А подруге, которая не пришлась твоему мужу по вкусу, ты тоже наврешь, не так затейливо, не с три короба, конечно, но уже есть она — привычка врать-оправдываться, и подруга все знает про твои увертки, все понимает, прощает, потому что дома у нее такое же — лежащий, курящий. Но проходит весна чувства. И лето проходит... И ты привыкаешь к перекладыванию одушевленного предмета с места на место. И вдруг забываешь купить его любимый сорт пива к ужину, хотя это уже твоя привычка — помнить насчет пива.

Ты помнишь про пиво как про хлеб, сахар, соль и стиральный порошок. Раз забыла, второй. Он устраивает тебе большие или мелкие разборки и дуется, раньше при первой его недовольной гримасе ты неслась в ближайшую лавку за холодной бутылочкой-баночкой, исправляться неслась; а потом ты учишься огрызаться, сначала негромко, потом прибавляешь звука, называешь адреса, где этого пива вдоволь, всего вдоволь. И что же? Кто-то меняется? Как же! Он выйдет однажды из дома раз, второй, четырнадцатый, и скоро только красивая его спинка, упакованная в купленный тобой же джемперок, мелькнет вдалеке, и исчезнет он.

И не скажет куда, ничего не скажет. Только станут тебя еще донимать неведомые тебе лично Пал Палычи, требуя возвращения долгов. А ты, скрывая обиды и глотая комок, скажешь срывающимся голосом, что Алиса здесь больше не живет. И такая у тебя осень в душе, а потом и зима, что переморозит все чувства, и страдание там без очищения, а только с тоской затянувшейся непогоды в сердце.

Такая вот история про Олечку. В жизни ведь как? Почему сначала плохо, очень плохо, совсем плохо, а потом хорошо? Да потому что когда после плохого наступает очередь еще раз плохого, то ты, милая родная Олечка, уже готова, все видела, все знаешь, и поэтому ты, крошка, уже настоящий философ. Тем более что сына сама подняла и даже выучила мальчонку в институте. Привет! А сынок приходит как-то вечерком и сообщает, что они с Мариной подали заявление. Ура!!! Свадьбу решили не играть. Лучше деньгами. Понятно, да? И какими это, интересно? Долларами или все-таки сойдемся на евро? А это просто шутка такая. Он же все понимает. Сынок твой.

Они потом с Мариной недалеко от тебя снимают квартиру, разом дав тебе, милая Олечка, понять, что хорошо, что ты все стираешь и готовишь, но ходить лучше не надо так часто, вообще не надо туда ходить. Потому что у них, у Алеши и Марины, уже свой дом, как крепость, как свой монастырь, и все насчет уставов понятно. А ты, Олечка, все хлопочешь совершенно не по делу. Тем более сама сказала, что у Марины такая мама — интересная женщина.

А сама Оля последний раз в парикмахерской была сто лет назад — и вообще была ли? Кажется, тогда маникюр еще стоил сорок копеек. А у Марины мама такая... Такая женщина... Между прочим, она тоже одна Марину растила. И Маринин папа тоже без всякого интереса насчет дочки. А вот Маринина мама, между прочим, смогла даже в условиях этой трудной трудовой жизни все равно остаться человеком весьма привлекательным, женщиной, хотя ей лет столько же, сколько Олечке.

— Олечка, милая Олечка, давайте я вам дам телефон своего парикмахера?

— Ах, милая Ирина Львовна, все давайте. И телефон, и адрес давайте, и номер расчетного счета!

— Олечка, ну я серьезно!

— И я, Ирина Львовна!

Алеша потом обижался, что мама какая-то грубая с Ириной Львовной. Хотя Ирина Львовна ничего не имела в виду, в смысле, обидеть или задеть. Только хотела как лучше.

Потом они, из-за Оли опять, все начинают ругаться, молодые, потому что, оказывается, это Оля опять влезла со своими советами и помощью, когда они ездили на турбазу, а милая Олечка (кто ее просил, кто?!!) переклеила обои в их комнате совершенно самостоятельно и самодеятельно, а Марина вернулась и ахнула. Потому что там все в жутких розочках, а Оля доказывала, что как чисто же стало! И красиво!

А Марина плакала, говорила, что это такое сельпо, такое сельпо, что она там не может находиться, в той квартире, даже минуту, вообще видеть не может эту флору по стенам размером со здоровенный арбуз, розы с кочан капусты. Чем плохи розы? Если было все старое, обтертое и вообще оборванное местами, а Оля еще же и шторы повесила. Как раз в цвет.

А Марина плачет, и Алеша молчит, когда Оля звонит по телефону. Приходить к ним она уже не решатся, Алеша даже отказывается забирать кастрюльки с супом и котлетами, и белье она настирала, лежит отглаженное белье, уже сколько лежит. Что они там едят теперь и на чем спят?

А эта Ирина Львовна, главное, не то что ни копейки или там котлет, навертеть фарша, нажарить, вообще ничего. А эти... что Марина сама, что Алеша — все про Ирину Львовну: что сказала, что сделала. И к ней вот ходят, Алеша говорит, просто чай пили с бутербродами, чуть ли не с ливеркой или плавленым сыром, колбасным, самым дешевым, а к родной матери сын, как ни зови, только из-под палки.

А потом вообще уехали и долго не говорили адрес. Далеко, через весь город добираться, никаких уже ключей, никакой им стирки не надо. Марина сказала: все, больше никаких не нужно борщей и котлет. Даже рыбы в маринаде не надо. Хотя раньше хвалила. А сейчас видно же, что все слова прошлые — они от вежливости. А Олечка против такого воспитания, когда говорят не то, что думают. А только от вежливости. Лучше же все от сердца! А она теперь никому не нужна.

Даже собаку не завести, потому что она подрабатывает вечером. А кто будет гулять? Совершенно одна, сыну не нужна. Не говоря о невестке. Все. И уже никаких подруг. Потому что с подругами встречаться, говорить. А как скажешь про родного сына? Тем более что у всех так, и все по телефону только про одно и то же — про то, что жизнь дорожает. А погода портится. А про детей никто не говорит.

Только факты. А про чувства — никто. И варенье стоит с прошлого года, капусту квашеную по соседям раздавала. Потому что тоже с прошлого года. Алеша сказал, что они столько не съедят. И варенье теперь не берет. Там же витамины. А матери сказал, чтобы больше отдыхала. Интересно, как? Научи, сынок. Перед телевизором сесть?

Так это привычка нужна — телевизор смотреть. Туда глянешь — и все какие-то будто мультфильмы детские, любую передачу возьми, хоть какую политическую. Хоть какое кино. И говорят, и все как будто понарошку, и сейчас рассмеются и рожу скорчат, пошутили, мол. Ну да, вас снимали скрытой камерой. Так, кажется? По любому каналу — как для детей все. Для очень маленьких и очень доверчивых.

Осенью она все равно накупила ягоды и варила варенье. И грибы насолила, а потом и капусты. Расставила все по полкам и села ждать. Алеша звонил. Но говорил все не то, не теми словами. Или Оля все уже слышала другими ушами. Уже не слова, а звуки. Как интонацию. Она сильно сдала последнее время, ничего не болело, просто тоска. Со второй работы уволилась — потому что постоянно хотела спать. Так проснется, а рука в ванной после душа прямо к халату тянется, не поймешь — вечер или утро, и на работу пора.

Телефон зазвонил совсем уже к ночи, в это время ей никто и не звонил никогда. Даже подходить не хотела. Думала, что ошиблись номером. Но в трубке — взволнованный голос сына, Алеша просил срочно ехать к Ирине Львовне. Что-то там случилось, а они с Мариной, оказывается, в городе Москве, уже вторую неделю, хотели как раз сообщить, что теперь они жители столицы. Но все было некогда перед отъездом. Так что извини, мама, извини.

На взгляд Оли, с Ириной Львовной ничего страшного не случилось, просто давление. «В нашем возрасте, Ирина Львовна...» Та поморщилась. Вот упала, вот, пожалуйста, да просто ушиб руки. Правда, правой, и ногу подвернула. И никаких зато переломов, что уже само по себе просто чудо. Снимок же они сделали. Оля ее сама же и возила на рентген, и ухаживала потом. И варила супы этой совершенно отвыкшей от нормальной человечьей еды Ирине Львовне, и впихивала в нее, все по правилам — чтобы полноценное питание. Ездила туда-сюда с кастрюльками и стиркой.

Так что теперь все у всех вошло в свою колею. Прибавились заботы у Оли, и этого требовала ее деятельная натура. И с Ириной Львовной, которую Оля называет уже давно Ирочкой, они стали подругами. И зимой, скорее всего на Новый год, они поедут в Москву навестить деток. «Только тебя, милая Оля, надо привести в порядок.

Прическа там, гардероб, обувь хорошая. А то поедем народ столичный пугать. Совсем не мешает хороший вид хорошему человеку». Оля смеется и не отказывается. Что же, у всех в этой жизни свои таланты. И у Ирины свои: возвращать к жизни таких вот одиноких и заблудившихся, как Оля, милая Оля, объяснив попутно простую вещь — не виснуть со своей любовью ни у кого на шее.

Метки:
baikalpress_id:  10 058