Горячее сердце

В жизни ведь ничего существенного, кроме смены времен года, не происходит. Это у редких людей что ни день — то событие, прямо планетарного масштаба. Для некоторых женщин даже их замужество не более чем побег от действительности. Например, вот так, когда женщина замуж с горя-тоски выходит. Мы ведь не осуждаем Таню Ларину за то, что она решила сменить девичью фамилию на Гремину?

Нет, не осуждаем, а даже наоборот, когда она этому ветренику Онегину отказала, всяко рукоплещем, и восхищаемся ее чувством женского достоинства, и за то еще хвалим, что она за всех, значит, баб смогла отомстить этим, которые когда-то нами пренебрегли. И с другой стороны, там же неизвестно, что у Тани дома происходило.

Как мать ее вообще концы с концами сводила? Пока Таня, значит, с книжкой популярной поэзии по дубравам и лесам хлесталась, да потом на шею этому заезжему хлыщу Евгению Онегину вешалась, какое там было материальное положение? Мать Танина сестру с рук сбыла, но Таня — тоже лишний рот, Тане, конечно, еще хотелось походить среди дерев. Но мать сказала: доча, выручай фамилию, пора и о реальной жизни думать. А не грезить мечтаниями, тем более что на горизонте никаких женихов. А материнское сердце тоже не железное. Короче, ясно.

С Ирой немного по-другому, не так драматично, но тоже — от тоски этой вечной — кого выбрать. И влюбляешься насмерть. Онегин хоть честно тогда Тане сказал: учитесь, в конце концов, властвовать собой. Вы же девушка, в руки себя возьмите, что за распущенность. А-то ведь на моем месте мог оказаться какой-нибудь мерзавец — и прости-прощай, девичья честь и доброе имя родителей. Той Тане, может, и повезло даже, что Онегин оказался таким, не понять, или честным, или ленивым, а может, Таня ему не понравилась: одета не так, манеры, простушка деревенская.

Лохиня, короче. А когда Гремин ее приодел да по балам взялся водить в хороших шмотках, берет знаменитый, малиновый, опять же описан, видать, не дурак был Гремин, понимал, что к чему и что драгоценность оправы требует. Ну а Таня уже потом, когда Онегин увидел ее во всей красе, и охнул, и вообще, похоже, сбрендил, она и отказала. Так вот опять про Иру.

Короче, она кинулась к одному, женатому. Двое детей, жена — женщина такая, милиционер, нет, она не ходит в местный РОВД на работу, но с преступностью борется, искореняет. То есть она в душе — милиционер, обличает. Так что насчет того, чтобы у Иры развивался роман, об этом не могло быть и речи. Его жена сразу все поставила на место.

Вплоть до угроз начистить морду лица Ире. Хорошо еще, что они в разных городах жили, там все серьезно, не шутила та дамочка. Потому что у него потом были отношения с другой совсем уже, которая уже непосредственно в его городе проживала. Да мало того, еще была женой его близкого друга. Однако он ее пожалел за что-то.

У них на почве жалости все и закрутилось. Она как скажет чего — у того мужика враз буквально слезы на глаза от сострадания, вот. И как-то все получилось мимо этой жены с моралью работника правопорядка, потому что она вовсю занималась в то время бизнесом, активная, и пропустила самый момент зарождения чувства. А когда все открылось, эта законная взяла... минуточку... здесь делаем паузу. Потому что так воевать за семью может только очень решительная женщина.

Так вот, она взяла... эспандер! Если кто не знает, то это три железные пружины, прикрученные к тяжелым ручкам, конструкция как у раскладушки, по силе и мощности примерно одно и то же. Так вот она эту штуковину для наращивания мышц аккуратно сложила в спортивную сумку. Потому что дамских таких размеров еще не изобрели.

Поехала к той, которая все страдала, и законная жена заставила страдать любовницу еще больше, но уже в медучреждении. Ну да, она ее эспандером избила, а это все равно как раскладушкой. И главное, эта пострадавшая никак не обозначила имя и фамилию нападавшей, когда к ней менты вязались, которых травматологи вызвали. Скрыла. Непонятно все — психология женщины, которую мало того что с чувствами надули, ее же еще и покалечили. Но тот-то — какой красавец! Из-за него бабы махаются, как в каменном веке, а он сам — ничего. Так что Ире еще крупно повезло, потому что ее тоже неизвестно какая участь ожидала. Вдруг там вместо эспандера вообще гири какие под рукой бы оказались, да?

Таким образом, делаем вывод: если отношения мужчины и женщины не стали большим счастьем, то почти всегда они превращаются в самое большое несчастье. Значит, здесь идет речь о жертвенности, кто кого, значит, кто больше вынесет, и все соревнуются. И дальше можно было бы мусолить бесконечно про этих несчастных, про которых Лев Толстой сказал, что любить-то любят, да выбрать не умеют.

Можно было бы рассказать про особенное, конечно, овечье выражение их лиц, когда их, вроде, и в отставку не отправляют, но вот точно — не любят, ни страсти там, ни покою. Вот даже рассказать, как шел этот, с позволения сказать, любимый Иркин мужчина. Ира доверчиво его за руку, охота все-таки любой тете, чтоб за руку. А он так незаметненько как будто, но ручонку свою прямо вот штопором из ее цепких лапок выворачивает — и в карман, ручонку свою. Вот уже где жалость так жалость. Иру жалко.

Представить вот так: сколько поколений трудилось со дня сотворения мира, сколько шлифовали породу, пестовали, ювелирка сплошная, чтоб выдать миру вот этот экземпляр, Иру. Хорошенькая, между прочим, и не особо дура, во всяком случае, аттестат школьный показывал сплошь «хорошо» и «отлично», «отлично» и «хорошо». И на тебе — не Ира, а прямо вот член секты поклонения ничтожеству.

И все-таки, несмотря на овечьи свои повадки, решилась однажды на нервный и не особо продуманный поступок — маханула в объятия уже новые, с искренним желанием создать наконец ячейку общества. Выбран был никакой не Гремин, к сожалению, а гость нашего города. Он на Иру совершенно случайно нарвался в компании, Ира тогда еще в гости ходила, скорее, конечно, по привычке, чем по склонности.

Потому что ей там, в гостях, было муторно, она же от того женатого все время ждала телефонного звонка. Ну вот, гость этот, значит, нашего города, живший в то время на птичьих правах у своего не сказать чтобы друга, даже не сказать чтобы приятеля, просто знакомого. И хозяина это вынужденное соседство с гостем притомило, потому что пустил он гостя на субботу, воскресенье, утро понедельника, а проходит и утро, и вечер, но никто не ищет никаких других мест проживания. Короче, Ира тут очень вовремя. Вот он к ней, Владик этот, и переехал. К нам приехал, к нам приехал Владислав Иваныч да-ра-гой!..

Ира со всем пылом неофитки, хлебнувшей нового знания, никакого решительно опыта в так называемом супружестве не имеющая, взялась вить гнездо. Вплоть до ремонтов своей квартирки, чтоб, значит, им там с Владиком жить-поживать и добра наживать. А гость Владик советовал, все советами и ограничивалось. Потому что Владик был чрезвычайно ленив во всем, что касается монотонной и скучной работы. А ремонт — это тебе не языком молоть за дружеской беседою. Но жить-то где-то надо было. Поэтому Владик задействовал все резервы организма. Он даже и себя, и Иру убедил насчет вечности их чувства. А Ира, эта изрядно зареванная от предыдущих несчастий и разочарований Ира, захотела поверить — вот так ни с того ни с сего.

Теперь, значит, самое главное — любящий взгляд женщины. Не надо говорить, что она все про свои чувства придумывает. По этому поводу существует такой вот рассказик про детские годы Леонардо да Винчи, который вроде подрабатывал подмалевщиком магазинных вывесок на заре своей туманной юности. И один трактирщик ему дал задание написать что-то особо затейливое для привлечения клиентов в свое заведение. Юный Леонардо изобразил такую жуткую зверюгу, что весь населенный пункт прямо-таки повалил в ту столовку, над дверями которой висела не картина, а триллер готовый. Мороз по коже, и боязно, и интересно.

Все вокруг ахали и, разумеется, интересовались: откуда, мол, странное видение, в каких таких снах подглядел юный художник такую пакость жуткую? А все просто: от ослика — хвостик, от рыбки — зубки, от кошки тигристой — лапы с когтями, и далее, и далее. То есть в мире уже все есть, и нельзя придумать про то, что хотя бы если не видел, но кто-то рассказал, а ты представил. Значит, есть? Так и в этой самой, извините за выражение, любви женщины к мужчине.

Там, у него в сердце, все есть, и эта женщина, отважная Маргарита или отважная Эсмеральда, в нашем случае — отважная Ирина, дай Бог ей, конечно, здоровья за подвиги, усмотрела своим пристальным взглядом то, что и украшает как раз этого вот мужчину, делая его как раз уникальной особью в одном экземпляре. Может, их нормальный разговор, разговор их душ, и длился всего одну четверть секунды, но некоторым особо чувствительным удается все запомнить, и следовать памяти, и служить потом этому самому, которого полюбила. Ух-х-х! Получилась лекция на тему «Есть ли жизнь на Марсе».

Вот Ира, значит, и объявляет по телефону тому, жена которого с эспандером, что у нее начинается новая эра, все новое, вплоть до смены, на что Ира честно рассчитывала, фамилии в паспорте. Ира, таким образом, искренне и пылко настраивается на перемены и живет с этой маленько малахольной улыбкой в ожидании — мелькнет или сверкнет то, что ей однажды открылось. Ну а Владик подыгрывает.

Может, даже и тоже искренне, но недолго, потому что наш город хоть, конечно, не Нью-Йорк, и с небоскребами здесь пожиже, но этому вот заезжему Владику почудилось, что он среди проспектов и площадей — давно уже не гость, а, наоборот, полноценный член общества, где много разных знакомств. Вплоть до женщин. Ну он и ушел от Иры. Не сразу, конечно, а постепенно уходил, даже частями. Сначала испаряется чувство. Ира не замечает. А Владик наглеет. Это от безнаказанности. Все там начинает уходить, вплоть до вещей, совместно нажитых.

Это все к тому, что человек на своих ошибках не учится. Он получается в лице Иры — конченый второгодник. Абсолютно ничего не понимает. Абсолютно! Про таких нужно говорить — так и надо!

А Ира еще думала, что Владик от нее ушел к какой-нибудь березке с косой, Аленушке с ясным взором. Но пришел один ее, ей казалось, что друг, и тот, потупив взор, стыдно было ему смотреть в Ирины глаза, готовые водопадом слез пролиться, он сказал, что свидетельствовал на свадьбе Владика с одной, которая совсем не березка с косой, а, наоборот, крепкая вполне женщина. С папой и с папиными делами по всему городу.

А у этой сначала невесты, потом жены Владиковой голос зычный и сила воли. Все у нее целеустремленно. И ей Владик понадобился для каких-то целей. Может, даже и любви. Как-то некоторые норовят любить кого-то в ущерб кому-то. Но здесь есть риск остаться одной — если начать думать о том, что ты отбиваешь этого конкретного мужика от какой-то конкретной женщины. Потому что всегда найдутся охотницы сказать, что это место заколочено, сто рублей заплачено, до тебя было занято. Все тогда уже заняты.

Но Ира-то! Ира! Она же хотела прикрыться новой любовью от унижений старой, получилось, что она швырнула свою молодую жизнь под ноги очередного проходимца. И причем добровольно. У нее есть подруга иногородняя. Настолько иногородняя, что уже за короткое время другая получилась страна, Женей звать подругу. Эта Женя в силу разных политических и в основном экономических причин не могла часто наведываться в город своего детства, несмотря на наличие родственников, живущих по соседству с Ирой, но приехала однажды, как раз, значит, в разгар Ириных страданий по поводу Владика.

Ира ей все в красках: про первого, про второго, а Женя слушает, но больше кушает — первое, борщ тогда Ира сварила, второе, котлеты с картофельным пюре и зеленым горошком плюс. Женя еще добавки. Ира добавку накладывает — и все равно Жене с обидой: вот какая ты, Женя, черствая, я тебе про свои разочарования, а от тебя ни слова сочувствия. А Женя даже картофельным пюре подавилась, хотя чего им давиться — нормальное такое пюре: картофель отварной, масло сливочное, яйца куриные, и взбить все с горячим молоком. Ну а Женя удивляется: как это, милая подруга Ира, какие ты ждешь от меня слова сочувствия, когда я знаю тебя как облупленную с детского сада? И если что не по тебе, так ты всегда нормально справлялась?

Ты ведь не под дулом пистолета жила с этим Владиком? А? И тот, первый придурок, тоже не под угрозой лишения жизни был тобой выбран? Ира сразу задумалась крепко, думала вот так день, неделю, пока, значит, Женя не уехала, а на прощание выдала ей слова благодарности за науку. Как-то Ире все-таки полегчало, не сразу, не в секунду, время ей требовалось для роста и поднятия себя до прежнего, человеческого, а не стремного, уровня. И хорошо, надо сказать, зажила с тех пор, поняла, что все ее былые любови — сон и морок, обжираловка чувствами.

Какая, в баню, страсть, какой, в баню, Владик! Любовь — это тебе не вздохи на скамейке и не прогулки при луне, как писали чувствительные барышни в девичьих альбомах, уклеенных сплошь картинками из польских журналов мод. Теперь ей куда полегче, потому что хоть она еще и не знает, как ей жить, но одно знает точно — как не надо и с кем не надо. А это уже кое-что. И про себя она нормально соображает, веселая такая стала, здоровая и цветущая, работает, пишет Жене серьезные или смешные, в зависимости от настроения, письма и ждет. Ждет единственного, который есть у каждой абсолютно женщины на этой земле, женщины с горячим сердцем.

Метки:
baikalpress_id:  29 012