Где все хорошо и прекрасно

Не везет Кате с соседками по квартире, вот уже третья съезжает, и это как раз за три года, что Катя снимает здесь комнату в двухкомнатной хрущевке. Каждая, получается, живет по году. Не успеешь привыкнуть как следует. Хотя с первой, как раз тоже Катей звали, была морока.

Та, первая Катя, постоянно что-то привирала и подворовывала. Ничего на первый взгляд существенного, так — помаду, ручки, заколки, немного мелочи из кошелька. Но поразительное дело — противная и обаятельная в одно и то же время. Такая очень улыбчивая. Может, вообще болезнь клептомания у нее, хотя говорят, что клептоманы воруют вещи, а потом даже пользоваться ими не могут. Выбрасывают.

Так, кажется. И про то, что она студентка, тоже врала, точнее, что учится, ее выперли за пропуски. Зато как раз вот хозяйка ту первую Катю прямо обожала — любила, прямо вот натурально в пример всем ставила, всем, кого видела, и повторяла вранье, та что-то про родителей своих, родственников плела, какие-то истории трагические. А хозяйка ахала. И все за чистую монету. А потому что сама такая.

Та Катя сильно красилась, прямо с утра, даже если не пойдет никуда, все равно красит все — и глаза, и щеки, и рот, и хозяйка тоже, так что иногда их можно было принять за сестер-близнецов. Немножко это все-таки странно, и хочется отвести глаза. у а как — вот если пенсионерка в парике, жует жвачку постоянно и в огроменных сандалиях на гигантской платформе ходит. И брюки-капри, а ножки тонюсенькие, при том что сама здоровенная бабища, и педикюр еще — темно-претемно-бордовый лак.

Прямо черный почти. И муж у нее в тельняшке — зимой и летом, лысый, но какие-то оставшиеся волосы с боков зачесывает, как челочку. Они в соседнем подъезде живут. Потому и шастают туда-сюда чуть ли не каждый день с проверками. Это к тому, что если бы кто из девчонок надумал гостей позвать, то как же — вылетели бы гости в два счета.

Кроме первой врушки Кати, две другие — как раз и были студентками, обычное дело. Сама Катя тоже приехала поступать, но потолкалась среди абитуры и даже не решилась сунуться в приемную комиссию, поняла сразу, что не светит. Потом говорила сама себе, что соберется с духом, подготовится как следует и рванет на следующий год. А потом — еще на следующий. Видно же было по лицам тех, кто толокся в институтских коридорах, что у них как раз все шансы, а у Кати — никаких. Ноль целых ноль десятых. А матери написала, что поступила на курсы по подготовке и еще что не добрала полбалла. Тоже вранье. Так что осуждать тут нечего никого — что врут.

А мать ответила не сразу, кстати, может, через две или даже три недели, что пусть все так и будет — осмотрится там, в большом городе, и как-то вообще не настаивала, кстати, чтобы Катя возвращалась. Тоже понять можно — новая жизнь. Все дела. Новый муж, новый ребенок, совсем маленький, брату еще и года не исполнилось, когда Катя уезжала. Так что маме совсем не до нее. Катя собиралась приехать в прошлом году.

Деньги откладывала, чтобы приехать нормально, с подарками, а потом передумала. Может, и психанула, что у матери голос был какой-то нерадостный, что ли, когда Катя сказала, что собиралась. Хорошо еще, что билет не купила, а то одно расстройство — сдавать эти билеты, было это и не раз, она еще на Новый год хотела. И еще как-то, просто так, настроение такое — домой захотелось, подружек повидать. Даже кота, можно представить, Пуаро звать, вот как захотелось кота увидеть. У него морда, и усы, и лапы здоровенные. Кот такой, по которому и заскучаешь. Необыкновенный кот.

Хозяйка не разрешает никакую живность заводить, обои, говорит, мебель дерут и вообще — углы метят, потом ничем не выведешь. Не говоря уже о собаке, собака лает. Катя не раз заводила разговор, получалось, как на отвлеченные темы, а хозяйка сразу понимает, о чем речь. Запрещает, короче. И ничего не сделаешь — ты начальник, я дурак.

Катя не то что забитая или неуверенная. Просто, наверное, не везет ей с подругами, вот как с соседками. Ну, может, стеснительная, только привыкнешь к человеку, научишься на него правильно реагировать, понимать, во всяком случае, чего он хочет, и все кончается. Так с Любой, это последняя, она в Москву решила податься, какое-то знакомство шапочное завела там, с кем, не говорит. Но сказала, что здесь ей все равно ловить нечего. Институт позади. Можно и дальше попробовать.

Кате кажется, что у Любы все получится, настойчивая потому что. И еще вот что — модная. А Катя — немодная, хотя сама Люба не раз говорила, что с твоими данными, Катрин, она Катю Катрин зовет, можно горы свернуть. Чистая француженка — это Люба про Катю. Ага. Но Катя-то понимает, что Люба это, наверное, от доброты и от веселого нрава.

Ей хочется всем настроение поднять — не так, как та, первая, Катя, которая врушка, та просто любила быть в центре внимания. Потому и анекдоты пачками, прямо почти заучивала наизусть по газете, чтоб хохотали все потом и удивлялись, какая она остроумная. А Люба говорит про эту француженку, и правда веришь, что у каждой женщины, если она не совсем уж падла, есть все, чтобы быть красивой. А про падлу — все правда. Понятно же, что непорядочный человек не может быть приятным, да? Хотя кто будет разбираться, порядочный кто или нет.

О некоторых людях подумаешь — и сразу жалко всех. Даже ту, первую, Катю, пусть даже что приворовывала. Это как раз понятно — денег просто-напросто нет, и все, а иногда просто хотелось есть. А ей гордость не позволяла в этом признаться. Да и кто бы про такое сказал? Никто. Катя сама, во всяком случае, никогда и никому. Люба, когда уедет, непонятно вообще с кем будешь разговаривать. Может, если Андрея случайно на улице встретишь.

Андрей — это такой Любин поклонник вечный, сто лет он за ней ходит, влюблен, всем видно, и Любе самой тоже. Но она от разговоров в сторону. Мне, говорит, как большому кораблю, охота в большое плавание, а с Андрюшей — разве что ручеек, и все. А мне, это опять Люба, просторы нужны океанские прямо. Это она про просторы Андрею тоже говорила и не раз. Он понял все. И не лезет с признаниями, а потому что ясно же — вот так начнешь признаваться и слова говорить, а они, эти слова, повиснут потом преградой, и никто не сможет их забыть, и отношений прежних никогда не вернешь.

Все про это знают, но все равно какая-то надежда остается. Но у некоторых людей прямо вот отношения портятся, все ломаются совершенно, абсолютно все, эти отношения зыбкие, и уже не то что прежнего не выходит, хочется сразу сбежать от такого человека, который признался, а тебе в ответ сказать нечего. Вообще ничего. Так что с этими признаниями спешить никогда не надо. Даже не в том дело, что человека можно напугать до смерти, а лишнее это. Сам же видишь, что нельзя. Это все видят.

Так что это уже про саму Катю, ясно же. Но она никогда никому, даже под большим секретом, не признается насчет Андрея. Хотя Люба однажды что-то такое почувствовала, нет, не спрашивала, конечно, но посмотрела внимательно, хотела спросить, видно было, но потом не стала, ясно, что пожалела Катю. Да и не стала бы Катя, напрягать никого бы не стала признаниями. А уж самому Андрею? Да никогда в жизни! Никогда.

Первая Катя с квартиры бы не съехала, но ее родители забрали, когда узнали, что она давно нигде не учится, то есть, что отчислили ее, им написали из деканата. А Катя первая врала, что все тип-топ. Еще вторая девочка была, там все чинно и по плану — отучилась, уехала домой, там, говорит, жених ждет. Мы дело откроем, потом поженимся. Потом, года через три-четыре, ребенка родим, потом еще года через два второго.

Такая обстоятельная была девочка. Все по полочкам, видно было, что так все у нее и будет. Все размеренно и по часам. И спать в десять. И питаться правильно. Получит денежный перевод из дома, сядет с тетрадкой и считает, что купить, от чего отказаться, как деньги отложить и на что. И ничего лишнего. Не жиличка, а клад, а вот хозяйка ее почему-то невзлюбила. Все про первую Катю вспоминала, может, ей та Катя напомнила ее саму в юности-молодости? А эта Полина, у которой все по полочкам, никого не напомнила.

Катя живет здесь, хотя могла бы в другом месте. Но менять уже что-то неохота, привыкла — и район, и квартплата. Хотя хозяйка и грозит поднимать стоимость жилья, но делает все осторожно. Потому что с этими жильцами тоже морока — пустишь за хорошие деньги, а с ними потом одни хлопоты. Вот у нее соседка сдала квартиру, так там потом полгода капремонт делали, такой раскардаш, и всего-то пара студентов, все пожгли, вплоть до плиты и общей электропроводки.

Хозяйка говорит, что нынешние молодые люди — сплошь хамье. Наверное. Только Катя не особо, кстати, и знакома с нравами и характером своих сверстников. У нее просто этих знакомых раз, два и обчелся. Сейчас есть Люба и Андрей. Но Люба уедет уже через две недели, пока помаленьку сборы и так далее.

А хозяйка говорит, что опять морока, где найдешь приличного человека. И смотрит в это время на Катю, в общем, с какой-то даже симпатией, но Катя слишком скромная девица, чтобы принимать эти комплименты на свой счет. А уехала Люба тихо, чмокнула Катю в щеку: пока, пока, напишу, позвоню. И с Андреем не попрощалась, даже не сказала, когда поезд. Андрей пришел вечером, а Люба уже тю-тю, а он так и замер, а Катя ему — чаю, кофе, он потоптался и хотел что-то спросить, а выходило все совсем глупое: когда был поезд, именно и конкретно — время отбытия этого поезда, словно ему важно, почему его сердце не подсказало час и минуты.

А Люба уже едет, едет в далекие края, с детективом, на верхней полке. Сама сказала, что полка должна быть только верхняя, чтоб забрался — и все, и нет тебя, только выходить в тамбур покурить, но она курит мало, так что и в тамбуре тоже постоять и поглазеть на мелькающий пейзаж — красота. Так Катя чувствует — даже запах этот специальный, и как колеса стучат, и лица проводниц, и утром выскочить на перроне в незнакомом городе, купить отварной картошки или огурчиков малосоленых пупырчатых.

Ну об этом все мечтают, и думают, и говорят, когда речь идет о поездах. А в соседнем купе кто-то рассказывает истории жизни, и их слушает весь вагон. И кто-то все бормочет, старается успеть рассказать то, о чем, наверное, и не знают родственники и никто из близких этого человека, этой, например, женщины, которая взялась исповедоваться, получается, всему вагону. А потом выйдет где-то, и ее забудут. И ничего не было.

Люба позвонила не сразу, может, через два месяца, Катя уже совсем не думала, что Люба еще возникнет в ее жизни. Но голос знакомый — оживленный очень, и быстрый рассказ — как все замечательно. А потом все и оборвалось — разговор, Люба даже не спросила, как ты сама, Катя.

Потом еще один разговор, но связь была плохая, а потом Люба звонила, и никто не брал трубку. И уже был Новый год, уже совсем новый, и Люба звонила рассказать, как все у нее здорово. И опять никто долго не подходил, но трубку все-таки взяли, хозяйка квартиры. И Люба услышала, что Катя-то давно съехала, ну да, замуж вышла. Помнишь того парня, что к тебе ходил, Андреем звать, вроде все у них хорошо, даже на свадьбу звали, я не пошла.

Ты же знаешь, Любаня, у меня давление, и квартиру как бросишь? Так вот вышла Зоя Павловна из шестьдесят четвертой, помнишь, та, у которой еще внук рыженький с велосипеда упал и коленку расшиб, она к дочери поехала, а в это время хорошо еще, что с пятого этажа племянник Петра Васильевича шел, вот он воров и спугнул. Алло, Люба! Ты почему молчишь? Алло! Плохо слышно!

Но Люба в своем городе, где все хорошо и прекрасно, горько плакала, и всего теперь стало ей жалко, всего-всего, особенно себя, потерявшую свое счастье навеки.

Метки:
baikalpress_id:  9 904