Красная пирамидка

Любой разговор Анна Федоровна начинает с наезда. Сегодня это: ну вы и спите! В том смысле, что она как пчелка с зарей переделала кучу дел, звонит, а у Надьки трубку никто не берет.

Надя в который раз мямлит, что телефон с утра она всегда отключает, вернее, с вечера, чтоб не просыпаться в шесть двадцать пять от хриплого голоса в трубке: «Это база?». Потом Сонька уже догадалась телефончик-то ту-ту — отключать прямо с вечера. Чтоб, кстати, и Сонькины кавалеры передохнули.

Телефон стоит в Надиной комнате, у Соньки — ненадежно, дочка вообще непочтительна с техникой: то трубку небрежно положит, мимо, значит, аппарата, то опрокинет его, то вообще смахнет в нетерпеливом движении. Перебили так уже их штук пять, наверное, красивых и разных — зеленых, белых, красных, на кухне тоже держать немыслимо: не выдерживает техника фонтанов минералки с плохо пригнанной пробкой — струя воды рванет не хуже шампанского, зальет диск липкой водичкой.

Надежнее всего у Нади получается, хоть самой Наде и мало кто звонит. Вот бывшая свекровь только, и то с наездами: почему то, почему это. В основном про Соньку: почему редко звонит внученька? У них, правда, нет таких пронзительных обращений — баба, внучка. Анна Федоровна, когда только Сонька начала складывать звуки в слова, запретила все эти «баба» и «бабушка». Но это как раз не ново — молодящиеся тетки, не дай Бог кто заподозрил бы у них наличие подращенных наследничков.

А что? Взять и отменить декретом всех этих мам, пап, баб и дедов, да исполнится мечта фантазерки Коллонтай. Оставить великое братство Свет, Ир и Маринчиков. Вон Люся Гурченко тоже нос воротит от всех этих «баба», «прабаба». Чем не пример? Детский сад, короче, такое обращение: Анна Михайловна, еще того смешнее Аня — к взрослой тетке, которой можно, конечно, скинуть пару годков из уважения за усилия по уходу, но никак не двадцатку.

Ладно, ее дела. Кто как резвится, кто как может, так и проводит время своей бесконечно затянувшейся молодости. И паспорт, кстати, она прячет от знакомых мужчин. Тоже занятие, сыщики, значит, и разбойники.

Сонька, невзирая на все обстоятельства и очень уж индивидуальные особенности их родства, обожала Анну Михайловну безмерно, таскалась за ней, если та позволяла, как привязанная ходила лет пятнадцать. А в прошлом году как отрезало, и к телефону, если Анна Михайловна звонит, идет неохотно. Всем видом своим и особенно мимикой демонстрирует матери, как она относится к тому, что именно мать из соображений деликатности опять с этой... Анной Михайловной заставляет ее трепаться.

Тем более что текст один и тот же: почему не звонишь? А чего звонить, языком молоть про сплетни, даже не личных знакомых обсуждать, а тех, что по телику мелькают? Как же, как же, все они нам теперь близкие родственники, что Андрюшу возьми, что Ксюшу. Соня в прошлом году вдруг остро поняла, что ее не любят! Бабка, то есть Анна Михайловна, не любит! Хоть тресни. Вот реву было. Ее, значит, Сонькино, безмерное обожание всего облика Анны Михайловны, а в ответ — даже объяснения нет, что занята или не могу, потому что... «Нет, — скажет лениво, — я сейчас ухожу». А сама дома сидит. И врет — не краснеет.

Проходили все и не раз. Надя с грустью смотрела на зареванное дитя... Когда Анна Михайловна в очередной раз что-то там наобещала доверчивой Соньке, в очередной раз же и забыла: у Анны Михайловны ловкая память — все забывать, все пустяки.

Саму Надю уже не колышет, даже отношение Анны Михайловны к Соньке не колышет. Охота Соне привязаться к этой равнодушной женщине — это проблема Сони, не маленькая, в смысле, маленькая, конечно, но разбираться тоже пора учиться: кто любит, кто нет. Надоело объяснять по десятому разу. Та ведь даже и не прикидывается любить.

Свойство такое: раскладывать людей как вещи, захотела — взяла, для этого и телефон придумали, чтобы убедиться, что все на месте. Поразительный человек. Но там какие доводы бедной Соне, кто бы их услышал? Анна Михайловна, тогда еще Аня, виртуозно уходила всегда, отовсюду, от всех. Как в семнадцать ушла от строгой непомерно матери к мужу, так и от мужа ушла спустя сколько-то там, два, может, года, потом и от сына своего Андрюши — оставила его на вечерок доверчивым родственникам. А потом не то что забыла, а инстинктом поняла, что там с доброй теткой Андрюше лучше, чем с такой вот матерью, чей организм неизвестно какой лозунг-побудку выкинет в следующую минуту. Какая-то страсть гнала Анну Михайловну по дороге жизни.

Потом, спустя годы, спустя целую жизнь, Надя встречала таких вот женщин, все они — сплошь кукушки, казалось бы, воспитанные и приличные, подбрасывали своих младенчиков бабушкам. И из младенчиков потом вырастали вполне хорошие люди. Так что получается все как-то правильно, что ли. Хотя Соньку жаль, конечно, вот так и станет теперь вязаться к людям, если эта привязчивость существует в ней, то она только расти будет, от такой слепой дури один шаг к судьбе. Тебя гонят, а ты не уходишь. Такая любовь — несмотря ни на что.

Из всех многочисленных, кстати, невесток только с Надькой Анна Михайловна умудрялась поддерживать хоть какое-то подобие родственных отношений, во всяком случае, они раз в два-три года даже встречались. Уже, конечно, по инициативе самой Анны Михайловны, но там всегда игра какая-то в дом. Выйдет Анна Михайловна замуж в очередной раз, а у мужика связи родственные, Анна Михайловна что — хуже, что ли? У нее на этот случай как раз вот Надя и припасена.

С готовой внучкой. Прямо на все случаи жизни. Практически ни одного скандала с ней за всю историю отношений, что редкость. Потому что Анна Михайловна любила добавить звука, взреветь такой вот громкоговорительной героиней драмы. Выдать всем по первое число — в этом она толк знает. А с Надей не так все просто, хотя выясняла там что-то, выговаривала, списком прямо, какие-то обиды на Надьку, но скорее по привычке.

С Надькой чего воевать? Неинтересно. Куража нет. Она же в ответ молчит только, ну, может, заплачет. Хотя как посмотреть — тоже реакция. Анна Михайловна сидит, смотрит, как Надька ревет молча, смотрит, как ученый в предметное стеклышко, исследует, как в микроскоп, откинется потом на спинку стула — удался эксперимент-то. И ведь сколько лет, а пьеса все та же. Только имена у мужиков Анны Михайловны меняются. Надька однажды бросила: вы прямо раба любви, Анна Михайловна. Та в ответ только глянула презрительно — что ты можешь знать о любви? Такие истории у нее, сплошь любовные. В этом отношении Надя — пас. Как говорит Сонька на своем молодежном жаргоне — беспол все. В смысле — бесполезно, бессмысленно. Нонсенс! Что в переводе с французского — отсутствие смысла.

И вот здесь, конечно, загадка — потому что человек при памяти, так скажем, взрослый человек. В годах. И отказывается от чьей-то, если дело не касается мужиков, любви. Не нужно, и все. Анне Михайловне ведь не нужна Сонькина любовь. Может, обуза это всегда, кто его знает. Любви не надо, а так — отношения поддерживаем. И за то спасибо. Одно время Надя завидовала — вот к ней бы так Сонька относилась, к родной матери... С таким восхищением. А потом решительно сама себе сказала — нет, потому что рядом с тобой человек нервной горячкой мучается, никто не выдержит, только врача звать. Но какие нынче врачи? Только то, что халаты у них белые.

Вот так бы все и жили по своим законам своей роли большой общей пьесы, если бы Сонька... Вот опять, кстати, и Соня. А что? Молодым везде у нас дорога. Короче. Однажды Соня славным вечерком позвонила в дверь разлюбезной своей бабушки Анны Михайловны, в дверь позвонила, ясно. Потому что по телефону вечная отговорка — меня нет, не будет, ухожу, уезжаю, улетаю, а тут Соня в дверях с сумочкой, и не сказать что театральной. Деловито так с порога — я поживу у тебя.

И никакого вопросительного знака в конце предложения. Практически плечом бабушку родненькую оттирает, а не виделись они давненько, Анна Михайловна рот открыла, а Сонька дальше — больше, Анна Михайловна к телефону, ту-ту. «Чего звонить? — это уже Сонина реплика. — Мать на дачу уехала к подруге. Отпуск у нее, собаку забрала и уехала». «Вы что, поругались?» — «Не то чтобы очень. Но отношения повыясняли». И не погонишь в ночь... Задачка с кучей неизвестных.

На следующий день Соня нагородила какой-то огород. Все там опять неясно — что, почему. Какой-то Славик в Питер уехал, точнее, он оттуда, из Питера, он туда вернулся, племянник соседки. Ну ясно же? Ничего не ясно. Так он жениться в Питер уехал! И никто не знает ничего. Ага. Только мать. А эта соседка шастает туда-сюда, и все подробности, подробности — какая свадьба была у Славика, какая невеста, какая жена, и фотками этими в морду тычет. Пропастина поганая. Кто?!! Да эта соседка, дура очкастая. Кстати, сама Сонька тоже очки носит, так что неубедительное какое-то ругательство.

Пока разбирались, кто такой Слава, пришло время рожать. Ну да, Соньке рожать от какого-то неведомого Славы, который приезжал проведать тетку, которая как раз соседка, которая как раз не в курсе или делает вид, что не в курсе. Кошмар. Кстати, тоже французское слово. Что обозначает? Да вот как раз кошмар и обозначает.

И никто больше Анну Михайловну ни о чем не спрашивал, как она может отнестись ко всему случившемуся, ее как-то в сторону, в сторону. И с ребеночком, получается, с ума сойти, правнучком, тоже к ней. «Не хочу, — говорит Сонька, — к матери. Там эта мымра очкастая ходит. Не хочу!» Вот так — хочу, не хочу. Тоже, кстати, вполне такое семейное, родовое свойство, если брать во внимание, что Соня — плоть от плоти внучка Анны Михайловны и яблочко от яблоньки.

Но потом началась прелестная, надо сказать, жизнь, которой Анна Михайловна, оказывается, никогда не знала. Да, собственно, и не собиралась знать — все эти резкие младенчиковы вопли, а Сонька спит как убитая, не реагирует, мать тоже называется. А бабушка, точнее, прабабушка, с ребеночком на руках. Да качать, да не высыпаться. Да гулять. Да кормить. Ух ты, вот она — настоящая житуха! Ты у меня молоток, бабуленция! Это Соня, значит, своей распрекрасной, как было сказано, бабуленции.

А Надя приедет, привезет какой-то дряни вроде детской смеси — Саша и не ест такое, ну, может, пакет подгузников, походит вокруг младенчика. У вас тут, говорит, и без меня распрекрасно. Анна Михайловна ответит что-то типа: посидела бы ты тут с наше. На что Сонька обрывает: оставь мать в покое, у нее роман. Тут Анна Михайловна пытается все как-то сопоставить, что-то там сравнить — облик этой Надьки, моль бесцветная. И кто на нее?

И восхитительное слово «роман». При чем здесь Надька? Надька-то при чем! И вдруг понимает Анна Михайловна, что никаких у нее личных ассоциаций нет с этим словом, никаких впечатлений и воспоминаний, только когда про писателя Толстого говорят: писал, мол, Толстой романы, какой-то вроде читала давно, или, может, не Толстой. Ничего не вспомнить. Какие романы? Пора Сашу купать.

— Соня, ты куда дела Сашину пирамидку? Ну ту, пластмассовую, с красным мишкой, что Наташа из Хабаровска прислала? Он без нее купаться не хочет! Соня, да оторвись ты от телефона! Тоже мать называется!

Метки:
baikalpress_id:  9 867