Песня про Любу

И вот действительно — а не спеть ли мне песню? О любви? Музыка любая, слова народные. История, значит, будет про Любу.

Люба жила себе поживала в маленьком домике, практически хижине, на берегу очень быстрой реки. Хорошо она там поживала с мужем и дочкой, а потом муж исчез одним непоздним синеватым зимним вечером. Наверное, его все-таки инопланетяне забрали.

На эксперименты. А как иначе думать, если мужик пошел платить за квартиру, еще Любу хорошенько расспрашивал, что купить к ужину, а Люба старательно на тетрадном листочке каллиграфическим почерком вывела весь список покупок, маслица там, молочка, рыбки котику, еще чего-то, не вспомнить сейчас, несомненно, нужное, а муж еще переспрашивал, добавлял в список свои пожелания? Сумочка через плечо, пара пакетов полиэтиленовых, на случай если картошка попадется хорошая и недорогая, и свекла, и морковь — на борщ. Капуста там. Хотя нет, капуста у них была, солили с осени много.

Хорошо это, капуста когда, — и борщ тебе, и щи, и так похрумкать, хоть с луком даже и постным маслом, хоть в салат-винегрет какой. Ну вот, отправился мужик, как было сказано, под вечерок, как раз до закрытия всех лавок, чтоб все успеть. И пропал. Нет, он позвонил потом, конечно, что-то молол про непредвиденные обстоятельства, что помешали ему домой вернуться в тот день. Такие, значит, были обстоятельства, что уже крепко держали около себя этого бывшего Любиного мужа, бывшего отца ее, уже только ее, дочурки.

А Люба потом долго понять не могла — почему про магазин-то плел, про квартирную плату? Точно, инопланетяне поработали. Был один мужик нормальный, и не стало его, в его башку какой-то механизм вшили-вставили. Вот он все и забыл, в том числе и про кошачью еду — рыбу минтай.

Так Люба осталась, в общем, одна на ветру, с дочкой и, не надо забывать, с котом, который хоть и с подзаборным прошлым, но все-таки в дом, в дом, а не так, как некоторые. И дочка все спрашивать — когда папа придет, потом реже спрашивать, а потом вроде забыла про конкретного этого папу, оставались в памяти смутные воспоминания про то, что вроде жил с ними дядька, вроде именно этого дядьку и называла она этим забытым нынче словом, не нужным совершенно теперь в ее словаре.

Папа. Подумаешь! У некоторых вон собак-кошек нет, и ничего, живут некоторые. Люба грамотно, чтоб смягчить удар, тогда как раз собаку и завела. Точнее, собака завела их, с улицы и пришел песик. Как в свое время и кот. Короче, у них образовалась знатная коммуна имени сержанта Пеппера.

К Любе еще приезжала ее подруга Лора. Утешать, значит, но Лора — ненадолго, у Лоры хозяйство, она фермерша, ей некогда, она в город является ненадолго и по делам. Конечно, они посидели с Любой, но недолго, Лора повздыхала сочувственно. Но что тут? Сочувствуй не сочувствуй — мужик, что? Если в сорок не бросит, то в шестьдесят помрет. Тайна какая-то в них, мужиках то есть, точно есть. У Лоры тоже кое-какой опыт по этой части имелся — два каких-то совсем странных мужа, совсем странных. Потому что Лора им и то, Лора им и се, а все равно — не надь. Куда-то они все уходят, словно на задания, не возвращаются. Так что про инопланетян — хоть смейся в голос, хоть нет. А без них не обошлось, без инопланетян. Вот здесь эти девушки сами расхохотались. Вот и стала с тех пор Люба жить себе, назад не оглядываясь.

Потом, через два, что ли, года, за ней стал вроде ухаживать один, ничего такой, умный, в очках и лысый. Только он один раз придет, потом думает два месяца, и еще два месяца, да и женатый, как оказалось впоследствии. То есть его жена думала, что он женатый, а сам мужик — не очень. А Люба тогда говорит мягко — счастья вам, Андрей Андреич. В личной жизни. Мужику с той, значит, которая у него дома, женщиной вроде не очень хорошо жить, временами даже противно, с Любой, наоборот, лучше. Но это же все менять!

 Это какие же силы надо тратить! Это все равно, что город практически с нуля посреди тайги рубить, да же? Так что мужик повздыхал-повздыхал и остался в своей прежней жизни, ничего не меняя. Правда, забегая вперед, можно сказать, что он все-таки остался потом на какое-то время один, но не по своей уже воле, а по воле той самой женщины, которая в нем напрочь разочаровалась. Он потом хотел даже срочно побежать по Любиному адресу.

Но одумался почему-то, тормознул скорость. Живет сейчас, правда, не один, а с другой совсем уже, получается, третьей, женщиной, соседкой непосредственно по лестничной площадке. Однажды выпил с ее братом на праздник бывшего 7 Ноября, заплакал и невнятно стал рассказывать словами Гурова из «Дамы с собачкой» про необыкновенную женщину, которую ему довелось однажды, давно, в прошлой, счастливой и забытой теперь всеми жизни, встретить. Но говорил он все больше намеками и туманами, не прямо, а какими-то цитатами, даже книжку с полки взял, и этому, совсем даже необразованному, если не сказать прямо, совсем уж темному брату, взялся рыдающим голосом читать из книжки и плакать, уже не скрываясь.

А тот брат тоже заплакал за компанию. Этому брату тоже пригрезилось, померещилось среди строчек невнятного, чужого, чуждого его организму текста свое уже что-то, словно и про него писал писатель, про его жизнь. Жалко даже ему стало этого мужика очкастого, который по слабости, по своей вялости живет с его сестрой, женщиной, конечно, может, и неплохой, но больно сварливой.

Такая история. Вроде и про Любу опять получается, но и не про нее. Потому что, кроме грусти и мечтаний, ничего в той истории не было. А значит, и не было никакой истории. Нет, ну серьезно, при чем тут Гуров? Дама-то, может, и была, даже с собачкой, но настоящей любви в жизни того лысого мужика в очках не случилось. Может, он на работе хорошо зато работает, премии там, рацпредложения. А что любовь...

Силенок не хватило на любовь. А может, просто и не было этой любви. Тоже, наверное, на всех не хватает. Сидит он теперь, слезы льет, если случается ему встретиться с тем самым братом своей новой женщины. Но она строго насчет встреч, сама контролирует, чтоб нечасто. Живет он теперь у нее, свою квартиру сдает. Квартиранты попадаются хорошие, аккуратные. В прошлом году удалось с тех денег даже в отпуск съездить за границу, не как-нибудь.

А у Любы получилось только новое разочарование — когда ею пренебрегли, это очень неприятно. Пусть даже она женщина и в рассвете лет, и дочурка у нее уже готовенькая, просто зайчик, а не девочка. Таких двух — Любу с дочкой — подхватить да и закрутить в мазурке, благодарить судьбу за каждый день, проведенный с такими славными особами.

Но охотников что-то не находилось. Точнее, глупые какие-то были, вроде там — прийти вечером с пузырем, рассказать о забубенной жизни, пожаловаться на очередное непонимание в семье и несправедливости и т. д. и т. д. В баню! Это Люба так решила — в баню. Не то что одной лучше. Одной тоже не дай Бог кому, одной очень плохо. Но и с таким человеческим мусором тоже неохота жизнь молодую гробить.

Дочка росла и росла. И выросла в длинненькую такую девятилетнюю барышню. А мать — как челнок в швейной машинке: на работу — с работы, как заведенная. Скукота это, кстати, когда у женщины мало радостей в жизни. Зимой только, когда меньше работы на ферме, приезжала подруга Лора. И они сидели и удивлялись искренне: куда все подевалось — в смысле, сила надежд и яркость чувств. Одна, получается, в жизни пахота, практически только это и остается. У Любы есть дочечка, у Лоры — мальчик плюс скотина. Тоже не плохо, а, наоборот, замечательно. И на том спасибо.

Вот так бы все и шло: зима — лето, набойки на обувке меняй, и все. Но однажды случилось... Точнее, все не сразу случилось, а длилось, как будто готовилось. В Любином доме, который был, да не стал маленькой хижиной, на третьем этаже поселился новый сосед. Люба, конечно, по сторонам не смотрит, не вглядывается в лица, пронесется утром вниз: здрасьте, здрасьте, кого увидит, — и с работы, груженая как лошадь, тоже практически не поднимая глаз. Мысли-скакуны: чем накормить, как заплатить за то, за се.

И так далее. А этот сосед новый переехал же в их дом! И сидит Любина дочка, Марина, на лавке около подъезда, рядом собака гуляет, мимо сосед чешет туда-сюда, время года — зима. Он так день видит мерзлую девочку с мерзлой собакой, второй, неделю. Потом спрашивает, конечно, добрый же: девочка, ты чего тут одна сидишь, домой иди. А девочка эта, Марина, значит, поднимает голубые от слез глаза и молвит — не могу, добрый дяденька, дескать, домой, там у меня маманя, который день пьяная от водки.

Мужик возмутился, понесся по указанному адресу с упиравшейся девочкой и интересующейся всем на свете собакой. Люба дверку открыла, а мужик ей — монолог о судьбах человечества, о материнстве вообще, о слезинке ребенка, о том, что он сам думает о таких вот, которым нет места в обществе. Раз у них ни совести, ни родины, ни флага. Люба обалдела, вообще в толк взять ничего не может, смотрит, слушает, дочку забрала молча, дверь перед мужиком закрыла, решила, что псих.

А мужик взялся следить, патронировать. Короче, этот душераздирающий сериал длился какое-то недолгое время, пока все разобрались. Потом Люба даже хотела дочку Марину выпороть как следует за эти сказки народов мира о сиротках, замерзающих на улице, и о песиках, поджимающих обмороженные на снегу лапки.

Но Дима, мужика Димой звать, отговорил и напророчил девочке Марине судьбу великой сочинительницы женских романов. А что, роман не роман, а подрастет малышка и напишет песню, значит, о любви. Совершенно счастливой и единственной любви на свете. Вот такой примерно, какая случилась у ее мамы и этого замечательного доброго дядьки Димы.

Метки:
baikalpress_id:  28 925