Мой Иркутск

В середине XX века в центре города колхозники продавали скот, подростки устраивали во дворах танцы под аккордеон, а соседи относились друг к другу как к близким родственникам

Те, кто помнит, каким был центр Иркутска еще двадцать лет назад, согласятся, что город стремительно меняет свое лицо. Появляется все больше зданий в стиле хай-тек. К сожалению, уходят в прошлое деревянные дома. Каким же был центр города в конце пятидесятых — начале шестидесятых годов, какие люди жили здесь, чем занимались, как проводили свободное время? Обо всем этом читателям «Пятницы» согласилась рассказать коренная иркутянка Минна Григорьевна Грицевич. Теперь, спустя 60 лет, трудно поверить, что на улице Софьи Перовской, запруженной китайцами, снующими туда-сюда с рыночными тележками, переполненной ревущими автомобилями, люди держали коров, а дети играли в волейбол прямо посреди проезжей части.

Про корову и колхозников

Центр Иркутска в конце пятидесятых — начале шестидесятых годов был очень тихим и патриархальным. На улице Матрешинской (нынешней Софьи Перовской), где родилась и провела юность иркутянка Минна Григорьевна, были одни деревянные дома. Они по большей части дожили и до нашего времени. Не сохранился только двор, в котором жила Минна. Сейчас на этом месте рынок «Русиновский».

— В нашем дворе были огороды, мы выращивали на них картошку и другие овощи. Стоял колодец, из которого мы брали воду для мытья полов и стирки, для питья она была непригодна, — вспоминает Минна Григорьевна. — Вечером бабушка Макариха, которая жила на первом этаже, загоняла с пастбища и вела доить свою корову. Мы, ребятишки, все собирались вокруг Макарихи, чтобы не пропустить такого зрелища. Мне, маленькой, жизнь нашего двора казалась большой и значительной... А рядом, в соседнем дворе, была завозня. Каждое воскресное утро со всех окрестных сел сюда съезжались колхозники. С пяти часов утра улица оказывалась в плену полуторок со скотом: поросята визжали как резаные, орали гуси, надрывались петухи и мычали телята. Спать, конечно, было невозможно.

— Но никто и не думал жаловаться на колхозников, — вспоминает Минна Григорьевна. — Хотя выспаться в выходные жителям Софьи Перовской никогда не удавалось.

Давно снесены эти деревянные постройки, огороды залиты асфальтом, а город детства все еще живет в памяти иркутянки. Например, в большом купеческом доме, чуть наискосок от ее усадьбы, была начальная школа номер тридцать. В двухэтажном здании учились ребятишки не только из центра города, но и с других улиц. Школа была на хорошем счету, поэтому сюда привозил своего сына сам председатель горсовета Рудаков.

Минна Григорьевна узнала даже дом, в котором жили директор школы Елизавета Никитична и завуч Александра Михайловна. Маленький деревянный домик учителей стоял во дворе школы, и любопытные школяры заглядывали в окна.

Ходили в гости без звонков

На Матрешинской улице жили все одноклассницы Минны. Стоило выглянуть в окно и вглядеться в веранду дома напротив, как тут же за стеклом появлялось лицо подружки, которая радостно махала рукой. Телефонов не было, поэтому ходили друг к другу запросто — без звонков и предупреждений.

— Прямо посреди улицы мы играли в волейбол, — рассказывает она. — Тогда не было здесь ни одной машины, а дорога была незаасфальтированной. Пыли было! В дождь ходили по деревянным тротуарам, сделанным по бокам дороги. Вдоль нее были выкопаны длинные глубокие канавы, в которых весной и в дожди собиралась вода. Однажды я оступилась и ухнула в яму по самую шею.

В одном из дворов, когда стали постарше, устраивали танцы. «Играл на аккордеоне наш одноклассник Володя Герлих, — рассказывает она. — Особенно красиво у него получался вальс «Розовые губки». А мы его называли Херлих — «прекрасный» по-немецки». В доме номер восемнадцать, который так любил снимать известный иркутский фотохудожник Александр Князев и который стал символом деревянного Иркутска, когда-то жила красивая девочка Инна Мясникова. Она выросла и стала дирижером. «Она была младше нас, но мы все смотрели на нее с обожанием. У нее были такие большие голубые глаза, длинные светлые вьющиеся волосы и очень нежная, почти фарфорового оттенка кожа с бледным румянцем», — до сих пор с восхищением вспоминает иркутянка. Девушки тогда почти все были «тургеневскими»: носили косы и верили в чистую любовь.

— У нас не было пар, хотя нам было уже по семнадцать лет, — говорит Минна Григорьевна. — Мы ходили все вместе — девчонки и ребята. И отношения между нами были чистыми и целомудренными.

Развлечения

Почти до пятнадцатилетнего возраста подростки с Софьи Перовской гоняли голубей и играли в прятки. Не потому, что были недорослями, а потому что других развлечений и не было. Не было телевизоров, а радиодинамик — один на весь квартал. Когда его включали в день 1 Мая, был такой праздник!

— Мы сдавали стеклотару, которую собирали весь месяц, и на эти деньги ходили в кино, — вспоминает Минна Григорьевна. — Смотрели все фильмы, которые выходили на экраны. Я помню «Сердца четырех», «Веселых ребят», «Пастушку и пастуха». Мы их смотрели по утрам, потому что билет на утренний сеанс стоил всего десять копеек. Орлова и Целиковская были нашими кумирами, у каждой девочки в комнате висела фотография любимой артистки.

В Иркутске был один самый главный кинотеатр — «Гигант». И знаете, почему он так назывался? Оказывается, в шестидесятых годах по обеим сторонам у входа стояли атланты и держали на своих плечах портал. Как в питерском Эрмитаже.

— А в промежутке между улицами Карла Маркса и Горького был парк, который открывали перед каждым сеансом, и зрители могли там прогуливаться, — рассказывает Минна Григорьевна.

Танцплощадок в городе было всего три. На одной собирались интеллигенты — студенты вузов. Им была отдана на откуп Вузовская набережная и сад Парижской коммуны. Вход был платный — три рубля. Но платили только девушки — они приходили в пышных платьях. А парни предпочитали перемахивать через забор. Танцевали под духовой оркестр вальсы и фокстроты.

Нельзя было играть и отплясывать лишь буги-вуги — движения этого танца считались настолько неприличными, что «бригадмильцы» (дружинники) хватали танцующих и уводили в милицию, а духовой оркестр останавливали. Вторая танцплощадка располагалась в парке усадьбы Владимира Платоновича Сукачева (возле танка. — Авт.). Она называлась «Дунькин сад», и собирались там только работницы слюдяной фабрики, которых в народе почему-то звали «Дуньками». Третья танцплощадка была открыта... на Иерусалимском кладбище.

— Мама моя никак не хотела меня пускать на эту танцплощадку, — вспоминает Минна Григорьевна. — Ведь мы, молодые девчонки и парни, танцевали в буквальном смысле слова на костях и не понимали этого.

В Иерусалимском парке (ЦПКиО) тогда еще были массивные памятники из черного гранита. «Я помню обелиски трем иркутским купцам — огромные, на специальных постаментах, — рассказывает она. — И большой фамильный купеческий склеп, в который мы, ребятишки, со страхом заглядывали, но спуститься в который так никто из нас и не решился». Там, где сейчас находится здание театра кукол, было еврейское кладбище. И Минна Григорьевна еще помнит красивые величественные памятники, которые были уставлены там: «На одной из могил стояла колонна, а сверху на нее был накинут палантин с кистями, высеченный из мрамора».

Родня жила на одной улице

Семья Минны Григорьевны состояла из мамы и папы, бабушки и дедушки. Жили они на Матрешинской улице в доме номер двадцать. В доме № 22 жила тетя, сестра отца. В доме № 17 — старший брат отца, а в доме № 37 — младшая сестра отца.

— Так что мне хочешь не хочешь приходилось вести себя прилично, — вздыхает Минна Григорьевна. — Ведь из каждого окна на меня зорко смотрели глаза родственников.

Понятно, почему с такой ностальгией вспоминает былые времена иркутянка. На старых фотографиях еще сохранились лица тех, кто населял тогда центр Иркутска. Красивые, доброжелательные люди, готовые в любую минуту прийти друг к другу на помощь. И ведь, по нашим меркам, жили они в нищете.

— На фотографии тех лет можно увидеть обстановку комнаты, которая громко называлась залой, — рассказывает Минна Григорьевна. — Гордость хозяйки, тети Маруси, — ножная зингеровская машинка, на которой шилось все: от нижнего белья до платьев и пальто. У стены — платяной шкаф, в центре комнаты — круглый стол. Украшением двери были простые ситцевые шторы, сшитые все на той же зингеровской машинке. Но вглядитесь в лица... Сколько у всех было радости и надежд на будущее!

Можно смело сказать, что все соседи на улице Матрешинской были как близкие родственники: ходили друг к другу в гости, угощали домашними пирогами, обсуждали мировые события. Бабушки вечерами сидели на лавочках, а дети играли в прятки и в волейбол. Никто не ждал, когда ЖЭУ или горзеленхоз посадит на улице цветы. Вся Русиновская (ныне Байкальская) была засажена деревьями, в палисадниках росли цветы.

Это вообще было принято: ухаживать за своим городом, за своей улицей. Учась на филологическом факультете ИГУ, Минна Григорьевна вместе со студентами посадила аллею лиственниц, тополей и сирени на набережной Ангары. Ждали тогда президента США Эйзенхауэра, который в наш город так и не приехал. Он во время войны лечился в иркутском госпитале и просил наше правительство включить Иркутск в план его поездки по Советскому Союзу.

— Сейчас я не узнаю своей улицы, — сокрушается Минна Григорьевна. — Все здесь превратилось в сплошной рынок. Идешь по Матрешинской — и ни одного сибиряка. Суета сует, кругом чужая речь и мусор. Очень жаль, что Иркутск теряет свое лицо.

ОКСАНА ГОРДЕЕВА, friday@pressa.irk.ru Фото СЕРГЕЯ ИГНАТЕНКО и из архива Минны Григорьевны Грицевич

Метки:
baikalpress_id:  9 770
Загрузка...