Шумел камыш

Лера долго жаловалась на спину, ныла, что болят ручки, ножки, животик, смотрела просящими собачьими глазами, правда, точь-в-точь собачка, выпрашивающая куриную косточку.

Кончилось все как всегда: Оля вздохнула и согласилась помыть у Леры окна. В их отношениях солисткой была Лера, так еще со школы повелось. Лера болезненная, худенькая, Оля — здоровая кобыла, Лера не успевает задачки прорешать, Оля успевает. И потом, Лера — красотка, Оля — так себе, при Лере о какой другой красоте вообще речь может идти.

Лера всегда была в моде. И нравилась всем без исключения, потому что, несмотря ни на что, нравилась всегда сама себе. Подойдет вот так к зеркалу, вздохнет: «И что во мне мужики находят?» И глазками хлоп-хлоп, ручкой махнет. Сирень, серебристый ландыш, пирожное-бланманже, торт-безе со взбитыми сливками. А Оля?

Не будь рядом тонкой воздушной Леры, может, кому и пришло бы в голову повнимательнее и на Олю взглянуть, окунуться в синь глаз, вспомнить что-нибудь соответствующее про «напевы, нивы, колосящуюся рожь» и пр. Пейзажи Поленова, портреты Кустодиева. Как же, при Лере вспомнишь. Она, несмотря на малые формы, умудрялась заполнять собой любое пространство, почти ничего не делая, даже особо и не разговаривая, кстати. Талант такой, что ли?

Собиралась даже одно время Лера поехать Москву покорять ВГИК там или «Щепку» со «Щукой», но дыхалки не хватило, хотя Оля горячо уговаривала, возмущалась Лериными сомнениями. Не поехала Лера ни в какую Москву, а вот буквально в том же году, как окончили они школу, вышла замуж за эффектного кавказского парня, сорвав аплодисменты у окружающих таким нетривиальным выбором. Потом развелись, парень оказался слишком горячим для неспешной в общем-то восточносибирской жизни.

Да и он, Зурико этот, как-то потерялся на фоне долгой зимы, загар быстро слинял, он мерз здесь очень. Развелись. Лера искренне совершенно поплакала положенные ей сколько-то там полгода, год. Потом, к неудовольствию своей мамы, завела себе взрослого Валентина Евгеньевича, несмотря на юность и красоту несомненную Лерину, все не решавшегося на развод со своей пожилой (тридцать девять лет!) женой. Лера опять плакала, смотрела фиалковыми глазами в небо. Небо отражалось там бездонной синевой, и слезы все катились и катились по розоватому фарфору Лериных щек.

А Валентин Евгеньевич все не решался на серьезные шаги. Потом был Юра, спортсмен. Но Юра взялся ревновать, и пил он еще много. Потом Илюша, художник. Тоже пил. Потом...

Вот эта Лерина жизнь, параллельная совсем не похожей Олиной. Олю замуж долго не звали, поэтому она просто пошла учиться и училась, а потом просто работала сначала в поликлинике, а потом в больнице медсестрой. Вот там она встретила одного Виктора. И на память об их недолгих отношениях родила Оля дочку Соню. Соня выросла, и как раз сейчас вот, когда Лера ноет насчет окон, которые нужно мыть, а ручки, ножки, спинка, животик болят, Соня мотает Оле нервы так, что Оле не до генеральных уборок в Лериной квартире, которую запросто можно назвать генеральской хотя бы за высоту давно не беленых потолков.

У Сони отношения с молодым человеком Мишей, Соня в честь этих сложных отношений вознамерилась родить ребеночка, ребеночек вот тут, на подходе, причем Миша — ни рыба ни мясо, в том смысле, что сам потому что ребеночек: очки, толстенький и немножко плаксивый. Мишу жалко даже Оле, она вообще все уже разделяет — дети отдельно, чувства этих детей отдельно. Миша, кстати, не в курсе того, что он скоро станет папашей.

Во всяком случае, назовется им. Соня строго-настрого запретила матери «распространяться», Миша, удивленный совершенно, звонит, уже и не приходит, запретили, но на все свои недоуменные расспросы получает невразумительное мычание Оли. Кстати, Оля давно смотрит на все происходящее спокойно, раздражение от излишней импульсивности дочери прошло сразу, как только узнала о грядущем рождении младенчика.

Характер там, обстоятельства, связанные с этим дочкиным характером, уже не кажутся Оле чем-то особенным, заботит пока ее только одно — питание дочери, свежий воздух, который она должна получать в нужных количествах. Вот тут она начинает по-настоящему сердиться, если Соня не съела положенные ей творог, яблоки, морковь и отварную рыбу или мясо или не вышла сама на обязательный выгул два раза в день.

Утром и вечером. На все остальное махнула рукой. Потому что здесь хоть заобсуждайся. Про слово «судьба» Оля давно все усвоила. И про слово «дура», пусть даже и в отношении собственной дочери, — тоже. На то она и чужая жизнь, потому что никто там в ней не разберется, про свою жизнь Оля тоже не заморачивается — живет так, как живется, строя планы только в отношении зарплаты.

Видятся они, Оля с Лерой, редко, у Леры, как кажется застенчивой Оле, жизнь совершенно отличная не то что даже от жизни самой Оли, но и всех Олиных знакомых, интересы у нее другие, приятельства, даже Лерина захламленная квартира — тоже другая. В такой квартире не жить, а интерьеры снимать в кино, где героини — сплошь балеринки, или какие поэтессы, или даже художницы. Надо же, вот находит же Лера в том же самом городе, что для Оли — сплошь работа и заботы, совсем другое и нездешнее.

Наверное, отношение Оли к Лере — это что-то, похожее на восхищение. Сама же Лера в жизнь Оли особо не вникала, даже сам факт рождения Олей дочери был ею пропущен — пропала просто Оля из Лериной жизни на какие-то там год-полтора, потом появилась, и на смешки Леры, что Оля ест много булочек, Оля вынуждена была робко сказать, что вот дочка теперь у нее есть, Соня. Лера посмотрела с любопытством, не поленилась даже сгонять в магазин, прикупила там детского кружевца в подарок, вручила торжественно, подзабыв, правда, что родилась девочка.

Бельишко было все-таки куплено голубенького цвета — на мальчика. Но кто сейчас обращает внимание на такие пустяки? Вот, собственно, и все. Спрашивала, конечно, потом и не раз, даже интерес кое-какой читался в глазах, но это скорее так, из вежливости, а не от пристального внимания к Олиной судьбе.

Вот между делом Соня и выросла, и решала уже на себя примерить — каково это быть матерью. Особенно настаивая в одном пункте — матерью-одиночкой. Миша ей почему-то сразу разонравился. Или пока разонравился. Ну психовала, конечно, не без этого.

А у Леры — почти салоны. Правда, интерьерчик несколько обветшал, и гости тоже, хотя бодрились дамочки, бодрились: смешки прежние, туалеты из последних сил. Кавалеры опять же. Тоже, кстати, прежние. Какие-то обсуждения и немножко еды. Потому что все стали вдруг следить за фигурами. Вообще-то у Леры есть с кем поговорить, даже и по душам.

Оля помыла окна. Потом подоконники, потом батареи, потом плинтусы под этими батареями. А куски пола пошли вслед за плинтусами. Так что вышла хорошая такая по времени уборочка, Лера сидела в уголке, чувствовалось, что ей и приятно от того, что жизнь становится, несомненно, новее, потому что чище. Но смущало еще и то, что на нее работают, пусть даже подруга, пусть даже и услуга, потому что спинка, животик, ручки-ножки.

А Оля все бегала в прихожую, и все звонила куда-то, и возвращалась с озабоченным лицом, и мыла, и мыла. Потом, перестирав еще тряпки и кухонные полотенца, собралась было уходить, а Лера, расчувствовавшись, возьми да ляпни — приходи вечером. У меня гости, буду так рада, так рада. Оля рассеянно пробормотала — посмотрим. И ушла, унося свое озабоченное лицо.

А вот вечером, когда действительно гости, когда оживленная Лера в центре стола, заставленного недорогими, но изысканными от сервировки закусками, вдруг звонок — и здрасьте... это... Оля.

А Оля, натурально, с сумкой совсем уже обильных, не по этому случаю, закусок. Какие-то банки, кастрюли и еще бутылки с водками и винами. Прямо банкет и пир на весь мир. И по какому поводу? Да у меня же внук родился, прямо сегодня. Вот так вот, здравствуйте, с праздничком, пришлось праздновать...

— Алло! Рита? Ну наконец-то! Время есть? Говорить можешь? Слушай, пока тебя не было, тут такое... Ну да, про себя потом расскажешь... Слушай. Помнишь Олю? Ну толстая, с косой? Ну которая ко мне полы и окна приходит мыть? Ну? Почему прислуга? Скажешь тоже. Прислуга! Почему красавица? Русская красавица?

Ладно, пусть будет русская красавица. Сидим мы как-то, все были, даже Юрьев с женой, та вообще редко куда ходит, еще Антиповы. Валечка, само собой, еще кто-то. И Костя! Короче, является уже поздно, часов, наверное, полдесятого, эта самая Оля с косой, какие-то бутылки. Закуски вплоть до винегрета, представляешь, и не завернешь ее, она прямиком к столу, знаешь, неудобно, столько лет знакомы все-таки. Короче, Марго, это был бенефис, вплоть до «Шумел камыш», все шестнадцать куплетов.

Я тоже не знала, что это такая длинная песня. И все, главное, решили поиграть в пейзан — тоже хватать эти закуски, пирожки какие-то, чуть ли не с ливером. Не знаю, я не пробовала. Ты же знаешь, у меня язва, все жуют, пьют, поют хором. Прямо ансамбль песни и пляски. Натурально, хороводы давай водить! А Оля в центре события. У нее, понимаешь ли, дочурка разродилась. Оля прямо из роддома, здесь рядом, понеслась меня обрадовать, натурально, гвоздь программы, такое веселье.

Все прямо заходятся от радости и полноты чувств, Оля затеяла рыдать от счастья, все ее поздравляли и поздравляли, и все бесконечно, я все жду, когда это кончится, когда Оля в ум войдет. А Оля все за чистую монету, такая наивная! А Костя-то весь вечер от нее не отходит, смотрит во все глаза. Прямо натурально, любовь с первого взгляда.

Потащился провожать, как же, как же. Кавалер. Да что, Рита! Он тут же забыл, что двадцать лет по мне вздыхает от несчастной любви. И что ты думаешь? Теряется Костя, хотя раньше дня не было, чтоб он мне не позвонил. Тогда я его набираю: что же вы, Константин Романович, старых друзей забываете? А он, вот наглость-то: не могу говорить, занят очень сейчас.

Мол, я его случайно застала. Потому что ему, оказывается, нужно ехать в роддом забирать эту Олину дочку, не помню, как ее зовут, с приплодом из больницы. Ему, говорит, еще надо какого-то Мишу разыскать, автора этого ребеночка народившегося. Оказывается, и Миша этот ничего не знает, а Костя знает все! И спрашивает еще, какие цветы в роддом нужно купить, какие там цветы дарить положено. Представляешь? Благодетель!

Ладно, думаю, поиграй в благородных, я ничего, сам прибежишь. И что ты думаешь? Пропал! Ни писем, ни звонков. А тут звонит мне Верка Антипова, та еще змея, представляешь, говорит, встречаю вчера на бульваре твоего Костика под руку с Олей, такая, говорит, все-таки красивая, прямо редкой, говорит, красоты женщина, колясочку катят, прямо молодожены, а Костик еще и за локоток умудряется Олю вести.

Антипова — ах-ох, все твердит, не останавливаясь, какая интересная женщина эта Оля, какой изысканный, дескать, вкус у Костика. Настоящая красавица. Нет, Марго, у меня просто нет слов. Нет слов. Мало того, эта тихоня лучшего мужика из моей коллекции увела, так ведь сама — ни словечка. Нет, Рита, ты когда-нибудь слышала подобное? Наглость просто несусветная!

— Алло, это квартира Антиповых? А Веру можно? На свадьбу ушла? А кто женится? Костя?! А на ком? На какой Оле?!! Да, спасибо...

— Алло! Марго? Ты представляешь, Костя-то... Как? Ты все знаешь? И тебя пригласили? Ну как же... Как это некогда, как это некогда? Алло, алло, Рита!..

Метки:
baikalpress_id:  9 507