Как молоды мы были

Все с чего-то начинается, любая история, даже получается, что одна история — это продолжение предыдущей, здоровенная такая матрешка выходит. Все с кем-то связаны, с чем-то, небольшие такие события, на первый взгляд случайные, и тот утренний субботний звонок...

Кстати, не особо и утро было — первый час дня, но для Юры, хорошо накануне принявшего, в том числе все мыслимые поздравления и подарки, самое что ни на есть утро. Ну да, день рождения, ну да, повышение, куча больших и очень больших перспектив. И, эх, жизнь удалась!

И запах настоящего кофе из кухни, вот здесь надо отдать должное Ирке: при любом раскладе — кофе, настоящая арабика. Впрочем, Юра сам придирчиво выбирает зерна, чтоб никакой паленой кислятины, старается обойти все московские лавки, находит то, что надо. Ирка варит отличный кофе. И вообще ему Ирка сегодня показалось тоже отличной.

Прямо вот отличная жена и отличная мать двоих его детей. Во всяком случае, эти милые дети дали папаше проспаться как раз вот до той минуты, когда хорошо отдохнувший организм потребовал сначала кофе, потом борща. А что здесь такого? Да, борщ на завтрак, как раз вот суточный борщ на завтрак, особенно после вчерашнего. И никакого похмелья.

Несмотря на количество и, в общем, конечно, мешанину напитков. Но все, надо сказать, отличного качества — напитки эти. Вот опять это слово — отлично. Точно так. Душ, не поленился даже добавить водички похолодней, потом горяченькой. Потом шампунь прямо полфлакона, чтоб вымыть остатки спиртного из корней волос. Прочитал в какой-то книжке, что помогает. Тоже отличное средство. Халат — не какая-то там синтетика. А хороший хлопковый халат, благородного синего цвета, и домашние тапки — под цвет. Хорошая, качественная жизнь.

На кухне было прохладно и чисто, и запахи-ароматы — под стать этому славному началу дня. Разулыбался. Ирка, не привыкшая к такому обхождению мужа, удивленно подняла брови, он даже пробормотал что-то насчет сервировки, похвалил. Еще похвалил, когда дохлебал тарелку горячего супу, где и сметанки — все по-людски, и мясо с жилками, как любил, на косточке. А косточка-то мозговая! И зелень сверху, миска удобная, керамическая, очень глубокая, хлебушек — то, что надо, как Юра любит — чуть подсушенный, он просил сразу, как Ирка покупала хлеб, нарезать сколько-то там кусков, чтоб подсыхали. Чтоб потом похрустывала корочка. Не сухари — а вот так, сверху посуше, а внутри мякушка. Красота. И коньячку из графинчика. Ира, возьми, пожалуйста, трубку! До трубки тянуться — сантиметров сорок. Но вот хотелось еще и такой услуги от жены — чтоб еще и трубку. Хотя какие услуги, Ирка сама все знает, без напоминаний. — Алло! Алло! Плохо слышно, перезвоните!

А через час, когда и коньячок, и котлетка куриная с легким салатом, и теперь очередь крепчайшего чая с лимоном, да под сигаретку. Исключительно для пищеварения. Опять звонок.

— Да, я слушаю. Да, это я. Спасибо. А кто говорит-то? Федька! Романов? Ты! Вот те на... Ирка, это Федька Романов звонит. И в дверях растерянная Ирка. Такой вот был звонок через тысячу лет, вспомнил друг Федя про день рождения, нашел его телефон, через кого-то нашел, слышно было плохо. Все время помехи на линии, пришлось кричать прямо на весь дом, и радость, подогретая не только вчерашним вечером и сегодняшним коньяком... Вообще — минута! Друг позвонил! Друг детства! Сто лет не виделись. Все выросли в одном дворе — Юра, Федя, Ирина. Приезжай, дружище! Слово такое — мужественное — дружище. Какой-то прямо Эрнест Хемингуэй получается.

Потом Юра с большой приятностью еще долго вспоминал так совпавшее благодушное настроение праздника и настрой общий их беседы с Романовым. А потом время, еще суббота. И какие-то дела. И другие дела. И командировки, и вообще полгода прошло. А потом и год.

Федя Романов появился без звонка, неизвестно даже, как он в подъезд-то попал — подъезд-то на замочке хорошем, крепеньком. А ключики только у жильцов в карманах, домофон решили не ставить — во избежание поломок, ублюдочных поломок ублюдочного местного хулиганья. Идет такой гопник, видит, кнопочки, хватает железку и выламывает кнопочки, просто так — чтоб не блестели они и не смущали его мозг, весом два грамма, мозг неандертальца, не любят эти мальчики из пещеры Тишик-Таш, или как там звали потомков дарвиновских мартышек, чтоб блестело, чтоб непонятно было и закрыто.

Потому на общем подъездном сходе и решили — никаких таких больше домофонов, а лучше и надежнее — каждому ключик. И вот Федя, прямо проходящий сквозь стены, Федя Романов: здрасьте, вот вам грибы сушеные, грибы маринованные, грибы соленые, брусника, клюква, орехи. Рыба вяленая, рыба соленая, рыба копченая. И достает, и достает из рюкзака. Получается, прямо из какого-то настоящего леса дары природы, в какие-то газетки все заверчено, и рюкзак огромный. Что стоишь, Ирина? Разбирай, сам солил, сам собирал (мариновал, коптил, вялил и т. д.).

Одет тоже — рубашка фасона «ковбой», кеды, прямо натуральные кеды! Брючата фасона «техасы» из синенького стиранного-перестиранного лавсана, куртка «нейлон», кепка. Самой непосредственной оказалась дочка Оленька — реплики, конечно, молодежные, язвит, зараза. Ирка стоит стопором, и милый сынок Ваня пяти лет, крошка смотрит на дяденьку, как на Деда Мороза, Бэтмена, Карлсона — и кто там еще у них в почете, у пацанов?

— Я к вам пришел навеки поселиться! Шутка! Вы чего рты открыли? Дела у меня здесь, да вы не бойтесь так, я койку в гостинице снял. Какую койку? Разве сейчас говорят — койку? Сейчас говорят — номер, а еще лучше — номер люкс.

А Федя Романов все достает и достает свои банки, и этих крученых газет уже целая куча, и он сует этот стог промасленных, провонявших рыбой газет прямо в наманикюренные ручки Оленьки.

— Ты, дочка, выбрось там в мусорку.

Оля в шоке. Оля готова упасть в обморок. Оля собиралась в гости, Оля нарядилась. Ты куда, дочка? Сейчас обедать будем. У Оли блузка, сейчас эту блузку срочно снять, стирать, и мыть, мыть руки с мылом, шампунем, средством для мытья ванн, чтоб ушел этот мерзкий запах.

— Ну, рассказывайте!

А рассказывает уже сам и обращается в первую очередь, конечно, к Ване, застенчивому пятилетнему Ване, который смотрит так, как будто Федя Романов — пришелец из далекого космоса. Ирка наконец вышла из стоп-кадра, рванула в комнату, вышла оттуда с намазанной криво помадой на губах и напудренным впопыхах носом. Слишком много пудры. Слишком кривой след помады.

— Ты совсем не изменилась, Ирина. Только лучше стала, только лучше. Ирка кивает так, словно верит и знает, что она не изменилась. Что только лучше стала. Это Ирка-то! Толстая Ирка. Забытая мелодия для флейты — вот какая сейчас Ирка.

Юра как-то летел из Москвы, познакомился в полете с мужиком, самолет посадили в Новосибе по непогоде. Они с тем мужиком побухали нормально, пока дали вылет, мужик оказался психологом. Натуральный очкарик, и профессия — психолог, кандидат или вроде того. Юра ему про то, про другое, мужик все объяснял. Получалось правильно. Все, как надо, и растолковал мужик Юре.

А тут Юра ему — проблема у меня, брат, жена такая стала толстуха. Это против того, какой была. И психолог ему объяснил, прямо вот так, как наука психология на это дело смотрит — на такие перемены, это, говорит, крик натурально о помощи. Ваша жена обратить на себя ваше внимание хочет, отсюда и перемены внешнего, так сказать, вида. Юра прямо вот так рот открыл — какое внимание? Если бы она, наоборот, похудела, пошла бы в зал качаться. Диета там. Шмотки, парикмахерские. Вот тогда бы и было понятно — чтоб внимание. А мужик поморщился и что-то заплел совсем постороннее.

Юра еще, когда приехал, все у Ирки признаки смотрел — ну этой самой дисгармонии, о которой говорил ему специалист, что, мол, неуверенная и в себе, и в их отношениях Ирка. Смотрел, смотрел, а потом и плюнул, и забыл. Наука, конечно, наукой, но здесь другой случай — надоели они друг другу хуже горькой редьки, немудрено это за двадцать-то лет. А если с самого детства считать? Ирка да Ирка. Одна Ирка, получается, перед глазами столько лет. Понятное дело, что перестанешь вникать. Только на том и держится дом, что на дисциплине, в смысле, у Ирки так — порядочек во всем. Дом она ведет так, что любая японка позавидует. Или кто там лучшие жены в мире? Японки, кажется. Это у них мужик — все. В смысле, для него и борща, и кофе с утра. Нет, кажется, все-таки борщ — не совсем национальное японское блюдо. А с другой стороны, кто его знает — может, и их бабы борщ освоили? Вкусно же.

— Короче, выпьем, Федя! Ира, что ты, на самом деле, как японская жена? Тоже садись. А Ольгу звать бесполезно, презирает она наши застолья, фыркает и только. Из глубины комнаты послышалось что-то действительно похожее на презрительный смешок.

Ни в какую гостиницу с «койкой» Юра своего гостя не отпустил, они в тот же вечер поехали туда и забрали его вещи. Смешно сказать «вещи» про желтый, облезлый дерматиновый чемоданчик с пожитками. Федя Романов прожил у них две недели. Ходил с утра по делам, потом встречались они все за ужином. Причем ужин неизменно готовил Федя, мягко забирал у Ирины ножик для читки картошки и между делом вот так чистил овощи.

Разделывал, отбивал, крутил мясо, строгал капусту на салат, даже блины какие-то стряпал, услышав, что Ваня очень блинчики любит, но их редко делают, потому что и мама, и Оля на диете сидят. Еще заставил всех Федя Романов гулять по вечерам, прямо вот всем кагалом, даже в цирк затащил. Несмотря на протестующие крики Оли, что она никуда в такой компании не пойдет. Но идти пришлось, потому что дядя Федя ей так придавил локоток, что Оля пискнула.

— Понимаешь, дочка, Ваня очень хотел дрессированных собачек посмотреть, очень он собачек любит.

Вот они и смотрели этих собачек. Обошлось даже без буфета. Когда Юрка предложил в антракте сгонять по маленькой, Федя шепотом сказал — ты че, малой же с нами, какие пьянки. Потом даже сфотографировались все вместе, с шариками, с мартышкой и красными клоунскими носами. Даже Оля развеселилась и, не боясь испортить свой тщательный макияж, тоже прицепила круглый красный нос на резинке. Много они смеялись.

А потом Федя Романов уехал, как уезжает Дед Мороз, как улетает Карлсон, как исчезает Бэтмен. В холодильнике стояли банки с волшебными грибами и ягодами, а запах рыбы приносил запах реки, и даже моря, и даже путешествий и странствий, совсем как в те времена, когда все однажды были так отчаянно молоды. Так любили, так ждали этой любви.

На перроне у всех лица обмякли, а Оля вдруг расплакалась первой, даже прижалась в этому дядьке, так стремно одетому. Только серьезный Ваня не плакал. Потому что знал, что скоро они все поедут туда, где живет дядя Федя. Все соберутся: и мама, и папа, и сестра — и поедут. Так сказал дядя Федя. А такие, как он, никогда не обманывают.

Потом ушел поезд, и возвращались они домой, и Ваня сидел, конечно же, на загривке у отца, между прочим, первый раз в жизни, и первый раз в жизни они шли вот так все, крепко обнявшись, — отец с сыном, мать и дочь. Семья.

Загрузка...