Музыка для подростков

Вечер. Пятница. Леля идет с работы. Домой совершенно неохота, не потому что дома ее ждут уроды, или хамы, или садисты, просто неохота, серьезно. Леле — восемнадцать. Как раз вот вчера исполнилось. Папа с бабушкой вчера не вспомнили, а сегодня у всех — восстановление памяти, начали звонить прямо с утра, по очереди: и мама, и отец, и, боже мой, бабуля родненькая, не иначе как мама ей напомнила, решилась позвонить.

Леля работает в ненавистной ей конторе на должности секретаря, работу она свою презирает, себя считает бестолковой и ненужно суетливой. Леля там работает, потому что насчет института вышла заминка. Как раз летом, как раз абитура, а на маму накатило помешательство или заболевание другого, не менее инфекционного характера, грипп с осложнениями на мозги, ОРЗ, чума, холера, короче, мама влюбилась в молодожена.

То есть он, парень этот, сильно ее, естественно, моложе, как раз женился, только месяц, что ли, со свадьбы, пришел к Лелиной матери в контору работать, а она как увидела, так сразу и поразилась всем в его облике, вплоть до ухода тотчас из дома с одновременным и поспешным объяснением с мужем, Лелиным отцом. Пока она, значит, собирала вещи, бросала их в дорожную сумку, позорная совершенно, глупого конфетного цвета сумка с надписью «Адидас». А мама туда кидала все подряд — платья, свитеры, туфли, сапоги. Сапоги среди лета. И говорила, и говорила, а папа стоял в дверях, видно было, что он ничего понять не может. Кино.

Мама сняла квартиру. А тот парень, младше мамы лет на пятнадцать, прожил с ней чуть меньше тоже месяца и вернулся к жене, к той молодой жене, а на работе продолжал работать, так что уйти пришлось маме еще и с работы, где она все знала и ее знали. Но унижения и жалости она не захотела. Потому что за спиной начались шепоты. Ушла.

А Леля бегала к ней варить суп, на ту квартиру. Еще и денег ей приносила, а мама сидела, уставившись в телевизор, и там мелькали картинки, и звук выключен. Как раз поступать тогда было нужно хоть куда-нибудь, вообще хоть куда. Но какое уж поступление. Она все маялась, и в доме чувство, что кто-то страшно заболел и с минуты на минуту несчастье вырастет до еще большого горя — вот такое чувство этого разрушенного в один день дома.

И Леля потом еще стала просить отца, чтобы он... как-то постарался... поговорил с мамой... хоть попробовал. И это бесконечное — пожалуйста, папа, пожалуйста, а у него лицо сразу с подбородком вперед, заносчивое, что ли. Он напустил на себя заимствованное тоже в каком-то фильме выражение лица и тоже отмочил встречную эксцентрику — привел непосредственно в дом эту Таню, и тоже со своей работы.

Невзрачную, застенчивую до идиотизма Таню, и торжественно объявил им с бабушкой, что отныне Татьяна Викторовна — его законная жена. Таня стояла красная как рак, как помидор, с этой улыбкой. А папа все изображал кого-то, вот до сих пор. А Таня все бочком и бочком, и они обе — и бабушка, и Таня — пугаются друг друга, прямо шарахаются в стороны, кажется, они так ни разу еще друг с другом не поговорили — бабушка с Таней, кроме здрасьте-здрасьте. Всех жалко.

И Таню, кстати, тоже, потому что Леля никак не может понять, как это молодая женщина может влюбиться вот в такого мужика, ну ладно они с мамой — прошлое связывает, все общее там, и будущее, и надежды, все дела. А чтоб так, по доброй воле?

Лелю назвали в честь бабушки, а потом, чтоб не путаться, придумали эту Лелю, а мама, когда собирала эти несчастные вещи, крикнула: Ольга, выйди. Это и удивило. Словно уже другое имя было, как, впрочем, и было все другое — и жизнь, и имя.

Бабушка еще, словно не поверив в серьезность намерений, успела сказать — тоже мне, Анна Каренина. Маму, кстати, Анной зовут. И теперь в доме тихо, даже телевизора не слышно, хотя раньше — этих новостей по десять выпусков за день — все смотрели, и ругались, и комментировали эти новости: кому какой канал смотреть, а сейчас понятно, что никогда они действительно не ругались, просто отстаивали свою точку зрения.

И то, что казалось ожиданием жизни, и была сама жизнь. А про ожидание это Леле казалось. Она придумывала себе эту другую жизнь. Не потому что нынешняя была плохая, а потому что казалось, что у нынешней жизни есть возможность стать еще более занимательной. Чудесной. Например, такой пустяк, чего никогда не было, — например, папа шел бы встречать маму, с работы, там. Или из театра. Стоял на остановке.

Это же рядом? Он бы стоял там, а мама выходила из трамвая, а он подавал ей руку. Леля раньше, когда была поменьше, так и говорила — папа, пойдем встречать маму с работы. А папа что-то отвечал, не то, что хотелось слышать Леле. Но Леле хотелось именно ритуала. Как, например, такого: чтобы подарок вручали на день рождения именно в день рождения. А то они все очень нетерпеливые — и отец, и мама, не выдерживали, маялись прямо, тут же купят, тут же подарят, и не получалось сюрприза. А Оля хотя и радовалась, но только в день рождения праздника не получалось. Окончательного праздника, потому что все уже было подарено. Такой был характер у отца — нетерпеливый. И как выяснилось, и у матери — нетерпеливый.

А в то лето, получается, про нее все забыли. Про этот институт. Не потому что она такая беспомощная. Но чтоб вот так — ни одного вопроса, даже — куда ты отнесла документы, и даже на выпускной вечер в школе никто не пошел. Как раз тогда эти все бури и разразились. А мама сказала только — Оля, пойми! Вот тогда — Оля. И с тех пор только Оля, никаких нет больше Лель, выросла.

Домой идти совершенно не хочется. Не потому что она обиделась, что забыли про ее день рождения, не хочется тишины, в доме тихо и тихо. Но идти домой надо, потому что бабушка ждет своих творожных сырков — два с изюмом, два с ванилью, два на вечер, два на утро. Картошки тоже нет. Надо купить. Потому что с утра тащиться за продуктами — полдня терять. А когда тогда готовить обед? Потому что Таня вообще не выходит на кухню, даже неизвестно, чем она питается и ест ли вообще. Может, ей отец носит? Под покровом ночи? На тарелочку все сложит и несет тайком на цыпочках?

А если пойдешь в магазин, то нагрузишься как грузчик. Мама так отцу говорила — про себя как про грузчика. И все надо, получается, все необходимое. Именно сейчас необходимое. Эта картошка несчастная. Молоко! Хлеб! Капуста на салат, морковка на салат, зеленый горошек на салат. И растительное масло кончилось, и тоже надо. И лучше брать сразу полуторалитровую бутылку. Чтоб потом не бегать сто раз. Ладно. Еще вон те яблоки, и сахара нет. Точно.

Еще два дня назад кончился сахар. И, Господи Боже мой, соли тоже на самом дне солонки. И соли! И все равно получается, что ничего не купила, а кучу денег уже истратила, а отец сказал, что нужно все-таки поэкономнее. Откуда такие большие расходы? Конечно, расходы. Потому что раньше мама тянула этот воз, никто и не считал, сколько что стоит, а сейчас все на Леле. Наверное, так правильно. Нужно научиться заводить тесто.

Спросить у мамы — такие были пирожки по субботам, с тех пор в морозилке болтается пачка дрожжей, никому теперь эти дрожжи даром не нужны, только перекладываешь из одного отделения в другое, когда холодильник моешь. А так уже сто лет никто не стряпал, не бабушку же просить, в самом деле, известно, что она скажет, как всегда говорит: чего-то хочешь — сделай сама.

— Леля! Леля! Стой! Да почему ты не слышишь? Давай сумку, ну и загрузилась! — Ой, Женька, сто лет тебя не видела, с самого выпускного.

Точно так. Женя Ковалев, одноклассник. В пятом, кажется, классе даже за одной партой сидели, Женя добрый — давал математику списывать. И вообще добрый, не в математике дело.

— Какой ты, Женька, добрый.

— Давай я тебя провожу, а то ты с этой поклажей надорвешься.

Дома было тихо, даже бабушка не сразу вышла. А увидев Лелиного гостя, даже засмущалась, как она выразилась, своего затрапезного вида. Переоделась, причесалась, тормошила Женьку расспросами, пока Леля готовила ужин. А потом Женя встал неожиданно, сказал, что скоро придет. И действительно скоро пришел. Уже с букетом цветов, дорогим и бестолковым — когда много гофрированной бумаги. И все это выдается как вершина флористики, торт, еще торт и еще торт. Господи. Три торта: черемуховый, творожный и суфле.

— Ты что, с ума сошел? Зачем столько?

— А вот вспомнил, у тебя же, Леля, вчера был день рождения, поздравляю!

— А мы вот, Женечка, забыли, — сокрушалась бабушка. — Такой стыд, единственная внучка.

Потом они долго пили чай, потом Женя собрался уходить. Хотя никому не хотелось, чтоб он уходил. Они в Женю обе прямо вцепились, но Женя, сославшись на какой-то этикет, сказал, что поздно. И что он, как воспитанный человек... и так далее.

Леля мыла посуду, когда бабушка будничным голосом сказала, что, оказывается, еще вчера Таня ушла, сказала отцу, что он ее не любит, а раз так, то и она его тоже не любит. А все между ними — только недоразумение. И что он это с горя. Так что в доме теперь никакой Татьяны Викторовны.

И слава Богу. Не потому что плохая, а именно потому что хорошая она девушка, Татьяна Викторовна, и лучше ей действительно встретить другого, своего человека, а не чужого, жить нужно с тем, кого любишь, который действительно любит, а не пытается полюбить.

А Леля включила радио на полную громкость, чего давно уже никто не делал в доме, — и там какой-то рок-н-ролл, а бабушка даже кивала в такт музыке, без обычного на сей раз замечания, что это музыка для подростков. Кивала, и голова ее была уложена волосок к волоску.

А Леля, засыпая в тот вечер, подумала бегло, что жаль, что так с Таней все случилось, не потому жаль, что ушла, жаль, что пришла, что вообще сюда приходила... Но мысль была недодуманная — кого все-таки на самом деле жаль? Потому что в уходе Тани было все-таки большое уже облегчение, а бабушка всем им подсказала спасительное для совести решение — для Тани так будет гораздо лучше. Леля спала, и снился ей Ковалев Женя.

Ну а назавтра, практически чуть свет, десяти еще не было, Ковалев и позвонил и позвал Лелю гулять, прямо вот так по улицам. И Леля — да! Да! Конечно! Еще отец не вставал, а она уже неслась вниз по лестнице, и там внизу ее ждал Женя Ковалев, который добрый, дает списывать математику и носит тяжелые сумки из магазина.

И дни запрыгали очень быстро и радостно, потому что каждый день — это был день под знаком Ковалева Жени, каждый абсолютно день. Очень быстро один день перепрыгивал в другой, без пропусков по занятости. И люди шли, расстегнув пальто, кто-то вообще уже пальто снимал и нес в руках, еще не было зелени, но появился цвет веток, а не просто там серые на фоне серого, и пыль под солнцем золотилась.

Даже время года сменилось очень быстро, и все было теперь интересным. Даже Лелина работа. И вдруг вечером отец сказал, что завтра мама вернется. И мама вернулась. И вот что интересно — отец теперь каждый вечер встречает ее с работы, стоит на остановке и всматривается в подходящие трамваи, руку подает, забирает у нее сумку, если есть сумка. Но чаще никаких сумок, потому что в магазин он ходит теперь сам.

А бабушка смотрит в окно, видит там эту остановку, прячется за занавеской, и по всей квартире музыка. Как правило, рок-н-ролл, громко, музыка для подростков.

Метки:
Загрузка...