Синие огни

Простить — это значит забыть. Хорошо, понятно. А забыть обиду? Значит, человека надо забыть, имя его, все, что связано с ним. Это как? А это — как Вальку Хренникову, которая украла у Оли колечко серебряное с аметистом в третьем классе, Оля потом уехала, квартиру родители получили совсем в другом районе, но с Валей они уже к тому времени не разговаривали, Оля отворачивалась, когда Вальку встречала.

А Валька, падла, ведь не призналась, хотя все видели у нее это колечко, кто-то из девчонок пытался даже отобрать. Но Валя уперлась и сказала, что ничего не было. А колечко она нашла. Шла по улице и нашла в песке. Отмыла, отчистила и собиралась только носить, а потом потеряла.

С пальца сваливалось. Еще добавила, что пальцы у нее худые, а у Ольги толстые, она сама толстая и поэтому всем завидует. Поругались. Потом подрались. Но кольцо все равно пропало. Вот Оля же смогла забыть эту Валю. Даже смешно теперь. Как все серьезно в детстве воспринималось. Кстати, оно и не было никаким серебряным, медяшка копеечная, а все равно обидно. Даже сейчас.

А теперь надо забыть Петюню, мужа своего, отца двоих сыновей, как две капли вылитых папочка. Все забыть, не помнить, не вспоминать. Начать новую жизнь. А как начать новую, если и старой как раз не было. Зал ожидания — вот что Олина жизнь.

Прямо вот с первого дня, как познакомились, все ждала. Сначала глупостей каких-то — что догадается в кафе пригласить, ходят же девчонки в кафе, а не так просто слоняются по улицам. Еще вот насчет цветов, тоже было, кстати, никогда и не проходило, ожидание крошечного букетика — придет Петюня домой и принесет жене цветов, а не так, к празднику, чахлую замороженную ветку мимозы. 8 Марта — такой подарочек называется. Общий психоз для всех мужиков.

Чтоб они, значит, почувствовали разницу между этим днем и другими. А что в результате для самой Оли? Все равно горбатиться с утра. Что 8 Марта, что другой день. Гости. Значит, накормить всех, квартиру, и так вылизанную до казарменного блеска, довести до стерильной чистоты. И сесть во главе стола, прислушиваясь к звукам и запахам из кухни. Чтоб не подгорело, не пересушилось. Можно подумать, праздник.

В театр однажды сходили. Это уж вообще почти путешествие. А сейчас и выяснилось — что все было объедками. Что не знала она, не видела, что есть другая жизнь, неизвестно какая, но другая, без Петюниного вранья. Без унылой Петюниной физиономии в выходные, он словно отбывал эти субботы-воскресенья, пережидал, как непогоду пережидают. Валялся до обеда в постели. А потом — в телевизор. И капризы: почему борщ, когда я просил щи? Почему пироги с капустой? Надо было с картошкой, как в прошлый раз. А в прошлый раз взвыл буквально насчет картошки, капусты требовал.

Поймала однажды взгляд его в зеркале, почти испугалась: смотрел на нее как варан, она уже давно к зеркалу подходит только затем, чтоб соринку из глаза вытащить, а не как все бабы — красоту навести. Помадой губы красит, в зеркало не глядит, на автомате: выходишь на улицу — накраситься надо. Потому что неприлично с таким лицом, все равно что в халате за хлебом. Прилично — неприлично. Но вообще-то некоторые женские лица и правда без краски выглядят как голые, стыдно даже смотреть. Глаза отводишь. Вот и у Оли такое лицо. А что, вот и посмотрим правде в глаза. Оля подходит к зеркалу и впервые за эти месяцы начинает плакать. И никто не виноват...

Сыновья, обе беременные одновременно невестки. И все злые, особенно невестки. Как они похожи одна на другую, Господи. Ведь славными девочки задумывались их матерями, сказки им читали, волосики в коски плели. Костюмы снежинок к Новому году. Ты, дочка, у меня самая красивая. А сейчас они бегают к Ольге, только чтоб на мужей стучать и жаловаться — ваш сын... Ваш сын, Ольга Васильевна! А Оля еще и оправдывается, и обещает поговорить с Аликом или с Витей. А те сонные в папашу, что Алик, что Витя. Когда они к матери приходят, то засыпают, похоже, сразу на лестничной площадке, только руку к звонку протягивают — и, как по команде, зевок.

— Ой, мама. Давай ты еще начни! — вот и все в ответ.

Почему они злые? Нет, даже не злые, а равнодушные. На то, что отец ушел от нее, — никакой реакции, ни вопроса, глухие словно. Только невестки оживились, даже помирились на время, обошлось без подколок и шуточек — они только так разговаривают в редкие минуты встреч, поэтому стараются все-таки не встречаться, какой-то график выработали: если одна в субботу, то вторая — на следующий день. Все живут рядом, вот и бегают. Привычка, наверное, куда-то бежать. Кстати, так и говорят: «Я побежала», «Забегу». Хорошо, хоть там какая-то скорость, движение, не то что Олина жизнь — болото.

А если плохо так, то почему она все плачет и плачет без передыху? Неоправданные надежды, потому что ждала все-таки, что вспыхнет в Петюниных глазах тот синий огонек, как тогда на речном трамвайчике. Было же, было, ничего она не придумала, не сочинила. Ветер, полный рыбного запаха реки.

Солнце из-за сиреневой тучки. И Петюнин взгляд. Она несколько раз пыталась, хотела рассказать ему про то сложное и простое одновременно чувство, что появилось тогда у нее, — что счастье возможно и близко, руку протяни, что с ним только и будет это счастье. А потом — одни хлопоты. Хлопоты, так и прошло время, в хлопотах. Петюня менялся, а она все ждала, когда вспыхнет синий огонек в глазах мужа. Все старалась сделать получше, так, чтоб отметил старания. Похвалил молча, глазами, улыбнулся одобрительно, с пониманием. С нежностью. Да, с нежностью!

И детей тянула изо всех сил. Чтоб без троек, чтоб ему не стыдно было за их детей. А он только взглянет, когда она ему их дневники с пятерками-четверками подсовывала, взглянет равнодушно — и взгляд мертвой рыбы. Какой там синий огонек. О чем они говорили? Разговаривали о чем? О чем он ее последний раз спросил, не считать же, в самом деле, настоящим вопросом это: где моя рубаха? Та, белая, индийская? Или — ты не видела записную книжку? И ее ответы — видела, знаю, сейчас принесу.

О том, что он ей изменяет, она знала. Знала чувством женщины, которую не любят. О том, что для него эти встречи на стороне — не более как возможность не выбиться из проторенной кем-то колеи, тоже знала. Как и то, что в баню какую-то по пятницам он ходит как на работу. Почему-то надо. А потом он ушел. Даже была попытка не объяснения, нет, какого-то рассказа вслух о себе, о своих планах, и глаза его были детские, растерянные.

Встретил женщину, такая... самостоятельная! Ловкая, сильная, умелая. Это Оле уже невестки доложили. Там у нее дочка, знакомая их знакомых, все прилично — в смысле доходов. У бабы той — фирма, хата. Так что Оле хоть в этом не надо напрягаться — что ее на улицу из этой вот квартиры. Она сидела и ела эти подробности, буквально ведь с сообщением адреса, где живут, куда ходят. И ведь ходят вплоть до каких-то даже концертных (с ума сойти, Петюня — и концерт) залов. И ресторанов.

Он, конечно, увлекся. В этом фрагменте лица невесток становились уважительными — потому что баба на все сто. Взрослая, не то чтоб красавица, но вполне, вполне. Уверенная в себе. Потому что бабла навалом и дисциплина — в смысле, следит за собой. И Оля чувствовала все свои килограммы беды и разочарования. И хотелось шепотом попросить невесток заткнуться. Но когда Оля, хоть даже и шепотом, предлагала такое вот экстравагантное решение? Никогда.

Мучилась в одиночку. На работе тоже каким-то образом прознали. Очевидно, тоже невестки, делать девкам нечего. Хоть как-то скуку развеять. На работе взглянули на Олю — с виду никаких перемен. Никакого вызова, истерики. Кто от Оли истерик ждет? Да и прошел интерес. Как проходит интерес вообще-то ко всему. И у всех.

Рождение внуков внесло в Олину жизнь много забот. Но и, как ни странно, привело хоть к какому-то подобию порядка. Среди того хаоса, в котором она жила много-много лет еще с Петюней, Оля постаралась найти для себя сначала занятия, а потом интерес. За интересом — чувства. Все ведь не сразу, и вид орущих младенчиков, извивающихся в руках, как верткие гусеницы, не сразу вызовет у тебя гигантское чувство любви.

Пусть ты хоть и сто раз бабушка. Но сначала — жалость. Как ни странно, к этим дурам-невесткам, которые и в лучшие времена своей относительной свободы, когда детей не было, не особо заморачивались над вопросами если не бытия, то быта. Неряхи. Неряхи при оболтусах-мужьях. Все там валилось в тех домах. Дети кричали. Мужья молодые, эти папаши, раздражались, но раздражались не выходя из сонного своего оцепенения, неумехи невестки плакали.

Могла помочь только Оля. Потому что она только это и умела — как она думала про себя: варить, стирать, мыть, выбирать продукты подешевле, клеить обои, клеить отвалившуюся плитку. Даже белить. Она считала, что это так ничтожно, никаких талантов, одни навыки. Но женщина варит, шьет и гладит спокойно, а потом — в шкафу стопки выглаженного белья, на плите суп с фрикадельками, и жаркое, и картофельное пюре, и протертая в мисочке морковка для ребеночка, и чистые стекла окон, и нет пыли, а сами младенчики — ага, угу, с игрушками в чистенькой комнатке, а еще и на прогулку их свозят.

Кто? Да Оля, конечно. Она попросила сыновей, чтоб была куплена парная коляска для близнецов. Так что и это на ней было — прогулки. Когда успевала? Так как-то хватало у нее сноровки все распределить без крика и вздоха. Через полгода такой лафы обе невестки прониклись к Оле подобием даже светлого чувства благодарности, через год — уважением. А к пяти годам Сени и Темы обе невестки за свою свекровь Олю готовы были в глотку вцепиться всякому. Кто бы только посмел взглянуть косо. Да это так, к слову. Кто там собирался косо глядеть?

Между тем доходили слухи, что Петюня со своей женой живет хорошо и, самое главное, небедно. Иногда Оля вспоминала свою жизнь с ним и вспоминала себя, ей казалось, что была она в то время похожа на пугливую овцу или собачку, во что бы то ни стало хотевшую заслужить любовь хозяина. Ее глупая преданность? Хотел ли Петюня замечать ее? Нет.

Нет, конечно. Может быть, обладай он хоть чуточку проницательностью, смог бы выдавить из себя хоть какое-то подобие чувства, хоть чувства благодарности. Тоже, кстати, немало. Но Петюня если и искал свою женщину, то никак она не походила на Олю — с ее искательностью, тишиной и умением находиться всегда на втором плане. А сейчас он был счастлив.

Счастлив, потому что весел. Весел, потому что все как у людей — жизнь поднесла сувенир в виде комфорта проживания с той, что разделяла его пристрастия и вкусы. Еще, к счастью, имелись деньги, а это значит — возможности. И возможность быть веселым в том числе. Такой великолепный круг избранных. Одна женщина для одного мужчины. Петюня даже в одночасье перестал ходить, что называется, налево.

Но Оля больше не скучала по нему и своей прежней жизни. Сама она, прежняя, внушала себе почти страх, и если бы по какому-то странному стечению обстоятельств жизнь Петюню все-таки возвратила в старое гнездо, если бы что-то тогда зависело от самой Ольги, она бы такое предложение отвергла почти с негодованием. Потому что абсолютно и бесповоротно чужой человек. Пусть даже и отец ее сыновей, и дед ее внуков.

А вот теперь и о внуках. Они дали Оле если не смысл ее жизни, то дали заботы, такие, в общем, радостные. Потому что наблюдать за тем, как твои старания приносят плоды, — это так много. Это как деревце, цветочек и так далее, за которыми ты ухаживаешь, а они растут, крепнут, набираются сил. Внуки Олю обожали. Она по своей всегдашней застенчивости полагала, что не достойна таких больших чувств.

Ничем их не заслужила. Но даже невестки Олины принимали свою роль как какую-то вторую, после бабушки. В жизни внуков все лучшее было для Оли: выучить стишок — для нее. Нарисовать картинку — тоже. Даже кашу съесть, чтоб Оля похвалила за послушание, — тоже для нее. Гармоничная, кстати, жизнь. Видеть, что ты нужен, знать это. Тебя любят.

Вот так вот внуки и сделали Олю счастливой, еще и потому, что там много было прогулок. Парни общительные, вот они и познакомили бабушку с одним дядькой. Ну чтоб было кого называть дедом. Чтоб по-настоящему, а не так — что есть какой-то там деда Петя, которого видели они раз в год, как Деда Мороза. Получили подарки — и забыли.

Здесь требовался настоящий дедушка для настоящей бабушки. Вот они его и нашли. На прогулке в парке, он там сидел на лавочке и словно ждал только их — настоящих и хороших. Только своих. Говорит, что о таких внуках можно только мечтать. Не говоря уже о такой Оле. Так что все правильно. Большая получилась семья: дети, невестки, внуки.

...А глаза у него серые, но в них вспыхивают синие огни, когда он смотрит на Олю, это ей внуки сказали. Первым заметил Сеня, а Тема подтвердил — у деда точно глаза синие, когда он на бабушку смотрит.

Загрузка...