Новые Робинзоны

Вот уж случилось так случилось — родители Ирки рассорились вплоть до развода, отец уехал на дачу и возвращаться не думал, не собирался. А потом Иркин муж чего-то прицепился к жене и отправился вслед за тестем. Нормально.

 Посреди зимы два мужика на даче, и на работу ездят с дачи, и возвращаются туда же. Это по зимнему времени, стоит повториться. И дача — никакие не хоромы, практически сарай с печкой. Удобств, в смысле даже и бани, никаких. Ходят через три участка к какому-то сторожу Петровичу на помывку.

Прямо папанинцы. Ирка с матерью тоже поругались. Все, получается, поругались. Потому что Иркин сын Сережа тоже не в восторге от всеобщей истерики. Мать психует. Бабушка психует. Дерготня. И никто ничего не объясняет, из-за чего сыр-бор. Понятное было бы дело, если такое случилось бы с пацанами — гормоны и все дела, издержки воспитания. А тут — мужики! И про возраст неплохо вспомнить, потому что если Ирке в этом году тридцатник исполнился, отец ее женился на матери в двадцать пять, что ли, то получается, что Олегу Ивановичу никак не меньше пятидесяти пяти. Иркиному мужу Костику тоже, в общем, немало — тридцать четыре. Караул.

При этом ведь между зятем и тестем нет никакой дружбы. То есть даже никакого намека на теплоту чувств, тесть с Костиком вообще, может, только недавно начал разговаривать более или менее, и то в основном про погоду. Даже без прогнозов. Если Костик на пороге с улицы, соизволит спросить: как там погода? И все. Костика вообще-то надо похвалить за легкость характера. Потому что он никогда ни в какую психологию не вдавался.

Не вязался с расспросами: почему вы меня, глубокоуважаемый Олег Иванович, так не любите? Ирка считала сначала, что у Костика все это от исключительной деликатности, долго она так думала. Потом решила, что от равнодушия. Потому что Костику, натурально, по барабану, что о нем думают другие. Потому что он этих других точно в расчет не брал никогда. Не потому что эгоист. А потому что встает утром Костик и радуется. А то, что его может огорчить и неожиданно огорчить, — это для него как на Марсе температура воздуха.

Как, например, даже повышение цен на услуги маникюрши в ближайшей парикмахерской, куда Ирка ходит. Потому что он маникюр не делает. А денег, кстати, ему не жалко. Он мечтает только о том, чтоб тихо было, в смысле, не чтобы все заткнулись, а чтоб не орали. Это про Ирку. Потому что Ирка в этом смысле очень похожа на мать, Зою Владимировну. Про тещу Костик тоже старается не думать. Но теща его буквально заставляет это делать. Потому что она или перед глазами, или по телефону. И похожи они с дочкой, вот что. Так что какой тут юмор.

Олег Иванович свихнулся после очередной, надо отметить дополнительно, ссоры с женой, ничего выдающегося: Зоя Владимировна что-то рассказывала, Олег Иванович не слушал. Зоя Владимировна возмутилась, начался монолог с придыханием — опять тишина, впрочем, как всегда. Потом она повторила обычные действия: пить воду, капать корвалол (или чего такое вонючее она обычно пьет).

Пятнами пошла, бегала за ним по квартире. Это за мужем. А квартира ничего так, большая квартира. Но все равно не спрячешься, хоть куда ты скрывайся, вплоть даже и до балкона — курить. Она и туда, и с криком «Закрой дверь, дует!». Куда ее закрывать, если она уже все равно на балконе. Короче, все отработано. Олег Иванович говорит, что именно для таких вечеров люди придумали заводить собак. Чтобы с ними, значит, отправляться на прогулку. Чтоб верный пес рядом. И пусть там, на улице, непогода в виде дождя и мокрого снега, все равно они идут сквозь пургу, вьюгу, метель и буран.

Хозяин идет, верный опять же пес рядом, изредка на хозяина поглядывает умными коричневыми глазами. Молча. И не скулит. Они так долго гуляют. А потом возвращаются, а женщина все уже обдумала, успокоилась, вздохнула виновато.

Припала к плечу мужа, мокрому от осадков. Снимет она эту куртку, унесет сушиться в ванную, даже почистит там сразу от особенно грязных осадков, и ботинки почистит, и набьет их старыми газетами, и мужа буквально за руку поведет на кухню, там уже горячий чай.

И усталый путник будет двумя руками держать кружку, плечами, корпусом склонившись к столу, и женщина еще достанет графинчик. Потому что в приличных домах все спиртное хранится обязательно в графинчиках, прозрачный — для водки или коньяку. А которые цветного красноватого стекла — еже для вина там, домашних наливок. Вот тогда и вечер, и разговор. И примирение, и на следующий день — солнце во все окно, во все небо. Вплоть до сердца.

Но дело-то в том, что у Олега Ивановича и Зои Владимировны никакой собаки-то и не было! Поэтому и не было паузы на обдумывание и раскаяние, а все так быстро-быстро и громко — вот что противно. Так что куртка висела как висела в коридоре. И ботинки стояли. А водку держали в доме, конечно, но в основном для гостей. И коньяк — им же. Только еще вот одна незадача — никаких гостей тоже давным-давно не было.

Олег Иванович, когда на эту дачу поехал в электричке и сидел в вагоне, прислонившись лбом к холодному стеклу, смотрел за окно. И думал, что жизнь каждого человека — эта как большая общая фотография из тех, что снимали когда-то на студенческой картошке. Или в стройотряде. Много их на этих фотографиях, прямо толпа — веселых и не очень веселых, глаза, челки, очки поблескивают, одежки разные, обувки, гитары вот еще.

Как инструмент и как декоративное оформление любой компании, неважно. Но они же отцветают, эти фотки, даже если бумага была хорошего качества. Лица где? Не разглядишь многих. А потом и вообще — какие-то силуэты просто. Посреди знакомых, дорогих когда-то людей прямо словно вырезал кто-то ножницами аккуратненько — вот один, еще один, двое, пятеро!

Тогда получается, что жизнь — это короткое воспоминание, только и всего. И что сегодняшняя жизнь Олега Ивановича — это его жена, с которой рука об руку, которую он когда-то уговаривал насчет «давай поженимся». Уговаривал! И сейчас эта орущая женщина с перекошенным ртом, не будем говорить о прочем, прочей фигуре, прочем лице. Свойства лица, его выражение — вот что страшит по-настоящему. Лицо девушки, одна-то и нужна была, одна в целом мире. И сейчас эта женщина... Чужая. Вечно про какие-то деньги.

Про какое-то к ней невнимание. Суетливая, суетная. Неумная, вот еще что. Ладно бы дело сериалов касалось, это, в конце концов, дело вкуса. Это понять можно. Но вот это ежедневное беспокойство глупости, бессердечие, болтливость и недоброта. Сплетни. Готовность поддержать в разговоре с приятельницами любую грязь. И обидчивость — тоже не от большого ума когда. Кто-то что-то сказал. Что-то передал.

Не так посмотрел. Это не тоска даже — это болото. Слизь, мажет все этой слизью. Уже ни одного нормального слова вслух, ни одного искреннего слова. А что там искренней — просто обычной человеческой интонации. Потому что простых слов не помним. И дочь пошла в мать. Только еще веса меньше — учится пока. Потом обрастет банальностью, как ее мать обрастает жиром. Даже дурака зятя стало жалко.

И неожиданно еще Олег Иванович почувствовал странное и спокойное равнодушие к внуку. Словно они все — жена, дочь и внук уже начали переезжать в другой город. А Олег Иванович на часы посматривает, и хочется ему поторопить время, чтоб поезд быстрей, или самолет, или что там полагается в виде транспортного средства.

Никогда Олег Иванович не был истериком, про большие чувства людей он вообще привык думать с уважением, но не больше — это как работа воздушных гимнастов в цирке. Хорошо? Да. Но сам бы ты наверх, под купол, не полез бы ни за какие коврижки. И не потому что страшно. А смысла нет еще и Олегу Ивановичу туда, да без лонжи страховочной.

Какая все ерунда, ерундистика, полная ерундовина. При чем здесь дача? Этот сарай посреди заброшенного участка — все руки не доходят, да не в руках дело. Сил нет, и не потому, что устал здорово. Но та жизнь, что у него, — это столько сил нужно, чтоб не спятить просто. А утром в выходные одна мысль — быстрей бы вечер, чтоб выключить свет и уснуть.

Эта мысль буквально с самого утра, и рефлекс один — не одеваться, не выходить никуда на люди. И своих не видеть. Тишины хочется, вот чего. Той тишины, наполненной нормальным звуком — криками птиц, шорохом ветра, скрипом валенок по снегу. Печка, в конце концов, на даче все равно имеется. Бежать!!!

— И главное, я ничего не понимаю, Ира, потому что ничего ровным счетом не случилось. Собрался с утра и уехал, ничего не сказал, я только ближе к вечеру увидела, что вещей нет, и теплых, и тех, в которых он на работу ходит. Даже деньги не взял. Ну и паспорт.

— Что паспорт, мама? — И паспорт не взял. — Ну вот, значит, никуда не уехал, потому что сейчас без паспорта... — Может, ты, Ира, что знаешь? Может, ты скрываешь от меня что? Ира, скажи мне всю правду! — Мама, я же тебе уже сто раз... — Ты такая же бессердечная, как твой отец!

Хорошенький разговор. Это Ира постаралась передать суть его своему мужу Костику, она говорила, пересказывала эти слова, и хотелось ей только одного, чтоб Костик пожалел ее, потому что это настоящая беда — если родители в одночасье тронулись. А Костик слушал, слушал, а потом, улыбаясь своей обычной лучезарной улыбкой, выдал: — Довели мужика.

Это он, значит, Ире, у которой трагическое положение, у которой, в конце концов, родители сбрендили. И вот здесь и пригодились все мастер-классы Зои Владимировны, получилось, что Ира, ее дочь, все уроки матери вполне усвоила. В чем и убедился Костик тотчас же. Костик одурел сначала. Потом замолчал и молчал так практически неделю, точно. Не похоже было, что он думает о чем-то серьезном. Просто молчал, без агрессии, а на лице его застыло удивленное выражение.

А через неделю и уехал, вслед за тестем. Такие дела. Зашел в дом и говорит: «Здрасьте. Можно?» Еды привез. А вечером пошли в баню. Тоже молча. В доме так-то две комнатенки. В общем, у них была возможность не толкаться. А что шаги за стенкой или храп — так к этому быстро привыкаешь, это не то что пронзительный женский, если не сказать, бабий, визг.

А на работу утром — уже на Костиной машине. Что, собственно, в жизнь этих новых Робинзонов прибавило комфорта ощутимо. Телевизор в складчину купили, он, правда, две программы всего ловит. А зачем больше? Потом еще приемник нормальный, по радио информации полно — хочешь новости, хочешь спектакль из фондов радио. Или музыку какую старую.

Да хоть и новую, сейчас с этим нормально. И варили по очереди, не сговариваясь. Сегодня ты — завтра я. Со стиркой сложнее. Но и тут все обошлось, потому у сторожа машинка имеется, и жена Петровича сама ведь предложила насчет стирки. Нормально. Так что если не впадать в меланхолию и безделье, то все в жизни вполне может и устроиться. Такое у Олега Ивановича с Костиком даже некое подобие дружбы образовалось. До горячих признаний дело, конечно, не доходило, но ведь и до ругани — тоже. А еще — там, на свежем воздухе, совсем не тянуло на грустные посиделки с водкой.

Сторож тем более непьющий, и не по нездоровью, а по убеждениям. Лет двадцать в рот ни капли. Я, говорит, все про водку знаю, теперь хочу узнать — как там без водки. Ведь практически все новое. Вот так, двадцать лет у мужика сплошные новости. Олег Иванович хоть никогда и не зашибал особо, но к аргументам Петровича прислушался. Ну а Костик — за компанию.

Вот такие дела. Живут они так уже, считай, второй год. Баню построили. За второй этаж взялись. Летом огород, осенью — засолка, машинку стиральную все-таки купили. Стыдно все-таки, два здоровых мужика, и портки себе не в состоянии состирнуть. Книг навезли. Это уже из «Букиниста», целую прямо библиотеку собрали. И мебелишку кое-какую тоже пришлось прикупить. Красота. В выходные к ним наезжают Зоя Владимировна с Иркой, привозят внука деду, сына — отцу. Чтоб, значит, сердце дрогнуло.

Зоя Владимировна за несколько дней готовится к встрече, Ирка тоже. Парикмахерские там, готовка, стряпня. Обзавелись вполне приличной одеждой — не в шубах и сапогах же на природу. А вполне так этнически — пальтишки пуховые, славненькие, шапки вязаные, с шарфами в полосочку. У одной — желтенький шарфик, зеленые полоски, это Зоя Владимировна. А Ирка себе — белый в сиреневую. Варежки опять же в цвет, унтики.

Сумки спортивные, чтоб еду таскать. Очень они теперь стараются понравиться своим мужьям, а те поят их чаем, кормят полноценным обедом, где есть все, вплоть до холодца и борща. И варенье к чаю обязательно. А потом, к вечеру, деликатно выпроваживают. Иногда тещу и жену Костик отвозит в город на машине, там Ирке хочется, может, и поговорить с мужем, но он включает громко радио. И всю дорогу только музыка или новости. Ирка с матерью едут и едут по дороге. Сейчас вот зимней, и думают, и думают. Думают о том, что ночью и Ирка, и Зоя Владимировна во сне плакали. Такими очень виноватыми слезами. Только не говорят они о слезах своих.

А Сережа, который внук и сын, спит потом очень крепким сном восьмилетнего ребенка, хорошо отдохнувшего на свежем воздухе, и снится ему, что вот вырастет он большой и деда с папой позовут его вместе с собой. Очень хочется такой вот нормальной жизни — вкусных щей, чаю с вареньем. И собаку хочется такую же здоровенную, какая у них живет, назвали ее смешно — почему-то Пятницей.

Метки:
baikalpress_id:  8 842