Сиреневый слоник

Всю осень Вера Васильевна проболела, болела она, как ей стало скоро казаться, от обид, от обид на дочь Любу, на внучку Соньку, на зятя, на подругу Любину Надьку.

 Вон сколько набралось людей, которые не захотели понять Веру Васильевну. А дело в том, что еще летом как раз и появился этот зять Олег. Не видели его лет пять-шесть, а тут, здрасьте, нарисовался, поговорить надо, Люба, подарков принес целую сумку, в основном, конечно, Соньке барахла, да только мало что подошло из одежды девочке, такое и не носит она, и обувь, что купил, по размеру не подошла.

Только денег потратил на глупости, сделал бы нормально — отдал деньгами, а то захотелось ему Дедом Морозом побыть, а вышла ерунда сплошная. Хорошо хоть продуктов догадался принести и вот торт еще. Торт сразу придвинула к себе Соня и, не вынимая из коробки, так и съела, не отходя, почти половину, нет, чтобы спросить у матери, будешь или нет, про бабушку вообще речи не было.

Вера Васильевна ушла тогда на кухню и затеяла варить борщ, хотя по тому времени и не собиралась, кухня от жара кипящего бульона прогревалась быстро, жар шел в комнату. Хоть как ты балкон открывай для свежего воздуха, все равно слишком теплое лето. Обходились почти без супа, только бульон куриный если. Да и то только потому, что курицы сейчас варятся быстро. А Вера Васильевна вот и затеяла к чему-то варить этот борщ, пока кости, пока овощи — почти шесть часов на готовку и уходило, на кухню вообще не зайти.

Люба скривилась:

— Ну зачем, мама? Еще со вчерашнего дня картошка осталась с котлетами. Жарко же...

Вот так родная доченька, и это вместо благодарности. Потом Вера Васильевна прислушивалась, что там в комнате. Но там тишина, только телевизор орет, за ним вообще никакого разговора не поймешь, потом все-таки услышала, как в коридор все вышли — и Люба, и Соня, и Олег этот, Люба уже за дверью крикнула матери:

— Я скоро.

И все. И ушла с Олегом, матери ни слова не сказав, а у Соньки ничего не узнаешь, та только таращит свои глаза крашеные: не знаю, ничего не знаю.

К вечеру, как только Люба вернулась, тут же ее подруга Надька заявилась, обе они заперлись на кухне, хотя жар не спал. И лучше бы им все-таки дверь открыть, хоть из коридора немного бы сквозняком потянуло. Но они там сидели два часа, не меньше, бу-бу-бу, Люба еще пошла Надьку провожать, и не было ее почти час, а вернулась — так сразу заперлась в ванной, а потом и спать, а наутро на работу.

Так что ни посидеть с матерью, ни сказать, что к чему, зачем Олег приходил. Что еще за разговоры такие через пять или шесть лет. И денег никаких от него все эти годы не было. Хотя Люба сама виновата, сказала «нет». И все. Она всегда так, как отрежет. А потом жалеет, конечно. Но гордость у нее на первом месте. Никакой женской хитрости, это Надька у нее хитрая, да только тоже не смогла мужика удержать, тоже ушел.

У Любы хоть Сонька, у Нади — вообще никого, вот и шастает к подруге, от безделья, спросишь бывало — а что, Надя, дел никаких больше нет? А та все ржать, все смешком да улыбочкой. Никогда серьезного ответа. А еще должность доверили там на работе. Целый отдел. С ума сойти, где глаза у людей, нашли кому доверять. Надька и в школе кое-как училась, только и брала всегда веселым характером.

Вообще-то такой характер — это удача, Люба не умеет так, Люба надуется и замолчит, и с Сонькой так. Посмотрит, и все, никаких разговоров, а Надька смешками и смешками. Да, ничего не скажешь — всегда ласковая была Надежда, Вера Васильевна всегда завидовала Надькиной матери. Надька подойдет, обнимет.

Хоть какого, хоть любого постороннего человека, в глаза заглянет. Она вообще-то отзывчивая и не жадная. И с Сонькой, когда Сонька маленькая была, а все на работе, сильно помогала Любе, они же тогда студентки обе, академ Люба решила не брать. Вот они на пару и развлекали Соньку, с мужей никогда проку не было, Олег хорошо хоть гулять водил ребенка, пока эти двое за учебники. Одно сплошное удивление — такие дружбы, получается, как сестры.

Вера Васильевна и на себя сердилась, понимая, что у нее на Надю раздражение только от ревности, что Люба с ней так не может — все рассказать. А эти прямо часами. Вот о чем они могут часами? Могла бы и матери все-таки хоть намекнуть что-то, не чужие же.

Вот так Вера Васильевна затеяла болеть, кашель небольшой, правда, вылечили быстро, Вера Васильевна требовала от дочери все какой-то редьки с медом. Но Люба принесла ей темного сиропа в красивой бутылке, как от духов, и в два дня кашля не стало, а редьку выбросили, хоть и настаивала Вера Васильевна, чтоб стояла, пока сок не даст, но тут возмутилась Сонька, комната-то у них одна на двоих — большая на две персоны.

Как в гостинице — половина Сонькина, половина Веры Васильевны, а посреди как раз столик с редькой в миске. А аромат тот еще. Вот так Сонька день терпела, два, а потом, уже кашель кончился, дождавшись, когда Вера Васильевна перед телевизором задремала на кухне, выкинула эту редьку и не поленилась же во двор сбегать. Дети вообще-то очень жестокие.

Олег взялся ходить, не часто, может быть, раз в неделю, приходил, ждал, когда Люба соберется, и они шли на улицу, а оттуда куда — неизвестно, может, и к Надьке. Вера Васильевна терпела, терпела. А потом и выступила. Это Сонька так сказала: «Ну ты, баба, и выступила». Пришел в тот вечер Олег, ждал в коридорчике, пока Люба в своей комнате марафет наведет, а Вера Васильевна дождалась, когда они все в сборе и вот сейчас и отчалят. Тогда и заявила:

— Если ты, Олег, думаешь, что я вам свою квартиру отдам, то ты это зря. Тут ты губы-то не раскатывай.

Вот именно так. Олег не смотрел на Веру Васильевну, он на Любу смотрел, а Люба на него, и молчали все, и только, когда дверь закрылась, Сонька и сказала с привычным смешком:

— Ну ты, баба, и выступила!

А что такого? Что такого? Квартира действительно была, однокомнатная, сейчас ее сдавали двум студенткам, сама Вера Васильевна и попросилась жить к Любе после того, как Олег от Любы ушел, решили, что и денег немножко получат. И вообще — дружнее, Сонька на глазах. Накормить ее. За уроки посадить, и вообще — одни женщины.

Веселей, Сонька и предложила, чтоб им в одной комнате с бабой жить. Так что все правильно. Неизвестно ведь, что у Олега на уме. Что он решал, может, и правда на квартиру у него какие виды. А тут две студентки аккуратно платят, без напоминаний, никаких пьянок у них, Вера Васильевна проверяла. У соседей спрашивала.

Нет, говорят, тихие девушки, аккуратные, гостей не водят. Музыка по полночи не орет, чтоб кого топить — тоже нельзя сказать. Родители к ним приезжают, тоже тихие, а так все нормально, учатся.

Люба, когда вернулась в тот вечер, по своему обыкновению в ванную пошла, сидела там долго, а Сонька ее на кухне дожидалась. Потом вместе и ушли в Любину комнату, и все молчком. Это нормально? И опять на следующий день пришла Надька. И уже она с Любой на кухне.

— Да сколько можно, Надежда? — это Вера Васильевна прямо так в лоб. — Неужели своего дома нет? Чтоб по чужим углам таскаться?

А Надька прямо рот открыла, а Люба ей:

— Пошли, Надя, я тебя провожу.

И Надька пошла собираться, видно же, что слезы у нее брызнули, это наблюдательная Вера Васильевна заметила и отметила, даже и с торжеством.

— Ты это зря, баба, — рассудительно заметила Соня после ухода матери с расстроенной подругой, — тетя Надя очень даже приличная женщина. Только несчастная в личной жизни, а ты ее в самое больное место.

Вера Васильевна от такой Сонькиной наглости даже задохнулась — она, значит, несчастная, а Вера Васильевна, получается, кто? А Соня, как ни в чем не бывало, в телевизор уткнулась.

Вера Васильевна иногда думает, что Соньку вообще не проймешь, ее обидеть вообще нельзя, такая с детства. Смотрит только жалеючи, как сейчас. Вера Васильевна почувствовала себя неловко — словно это не она взрослая, а Сонька, а Вера Васильевна как раз малолетка, и ко всем вяжется, и всех оскорбляет. Так примерно, как невоспитанные и заброшенные дети.

Вот тогда Вера Васильевна принялась дольше обычного в кровати лежать, разгуливать в халате поверх ночнушки, чего раньше вообще не позволяла, просила Соню носить чай ей в комнату. А потом и вообще телевизор затребовала поставить ей рядом с кроватью, маленький, из кухни. Только там неинтересно все, не потому что изображения маловато или звука, неинтересно стало смотреть телевизор без Соньки. Кстати, и без Любы. Одно дело — когда вся семья надрывается над комедией или новости обсуждает. Чем вот так в одиночку. И газеты неинтересно. И книги.

Чаще Вера Васильевна просто лежала одна в комнате. Сонька, чтоб не беспокоить бабушку, уходила с учебниками на кухню, включала там радио и писала домашние задания, ничуть не смущаясь громким звуком. Вера Васильевна делала замечания, но Сонька только отмахивалась.

А сейчас Вера Васильевна лежала одна. Никто ее не тревожил, никто не мешал, даже звук своего радио Сонька убрала потише, а Вера Васильевна смотрела на кусок неба в окне. Небо было без яркой синевы, словно колпак из молочного стекла повесили.

Свет чуть-чуть пробивается мутными пятнами. Даже рисунок какой-то можно увидеть. Можно разглядеть и зверей, и снежинки на этом сероватом до перламутра небе, но хотелось ткнуть пальцем и позвать Соньку — посмотри, Соня, мишка с мячиком. Или — здесь слоник. На белом небе бледно-сиреневый слоник.

Вера Васильевна даже рот открыла, чтоб позвать Соню, но потом передумала. Ну что, позовет она внучку, прибежит Соня, выслушает ее, посмотрит на небо, увидит то, что ей предлагается, кивнет и опять унесется обратно. Даже и не поговорит.

А вечером пришла Люба и принесла елочку. Небольшая, может, даже и лысоватая, Вера Васильевна опять собралась было открыть рот и сказать, что елочка так себе, неказистая. Не то что те елки, что сама Вера Васильевна ставила дочери в ее, дочкином, детстве, большие, прямо под потолок, не то что эта мелочь. Хотела. Да передумала. Сонька закружилась с елочкой по комнате, называла ее не иначе как «ты моя бедненькая, ты моя тощенькая, супермодель».

Так что про неказистый вид новогоднего деревца замечания Веры Васильевны были бы лишними. Так что чего тут выступать. Вера Васильевна поплотнее запахнула халат, давая понять Соне, что елка все-таки с мороза и что все сейчас здесь окончательно простынут, специально перед Новым годом. Елку Соня уволокла в комнату матери, которую до недавнего времени использовали как общую, несмотря на небольшие размеры, но там стоял большой телевизор. Туда ставили, раздвигали большой обеденный стол, и дни рождения там, и Новый год, соответственно.

Соня наряжала елку, Люба ушла на кухню готовить, еще и балконной дверью хлопала, балкон хоть в ее комнате, хорошо, хоть не дует, хлопала, оттуда доставала припасы. Поплыли ароматы, Вера Васильевна отчетливо поняла, что сегодня действительно праздник. А Новый год они всегда, при любом семейном бюджетном раскладе, праздновали и любили.

И Вера Васильевна и заправляла всей подготовкой. А в этом году не позвали. И опять она погрузилась в свои обиды, стараясь не отвлекаться на шум и запахи. Шум, по обыкновению, был от внучки — телевизор она умудрялась включать одновременно с магнитофоном и радио и хлопала всеми дверцами всех шкафов в квартире практически одновременно.

И кричит, и смеется, и по телефону успевает, и к матери поговорить, и к бабушке: «Баба, ты как, ничего?» А Люба только раз заглянула спросить, где Вера Васильевна обедать будет, и все. Вера Васильевна сделала вид, что не слышит, спит, а Люба аккуратно прикрыла дверь, и через полминуты было слышно, что Соня убрала звук телевизора и радио.

Вот так Вера Васильевна уснула действительно, а когда проснулась, то в небе уже полно было звезд, и уже бороздили небо ракеты и хлопушки. Вере Васильевне все показалось вдруг смешным — обиды ее. Сегодня праздник, а она лежит тут и куксится, а какие могут быть обиды? На дочь, что ли? Так Люба — редкая дочь. Таких еще поискать, а Сонька — это вообще сокровище. А как с Надей повезло Любане, такие подруги с самой школы. Верные.

И слезы побежали из глаз Веры Васильевны, заплакала она впервые не от обиды, а от раскаяния, увидела себя словно со стороны — дурь свою и вздорный характер. Потом встала, сняла ненавистный халат и решительно отправилась на кухню. Дочь с внучкой не удивились, увидев Веру Васильевну, только улыбнулись радостно. И пошли накрывать на стол.

Ближе к полуночи пришла Надежда, Вера Васильевна, опередив всех, подошла к Наде, обняла, помогла снять пальто и усадила за стол. Встречать Олега она тоже вышла первой, и все смотрела на зятя и смотрела, и видела только виноватого мужика, который уже настрадался в жизни, и только здесь его дом, где жена его и дочь его, да что там, и теща — родной человек. И такие они все были для нее дети: и Люба с Сонькой, и Олег, и Надежда.

Потом и бой курантов, и тосты, и пожелания добра. Добра и добра. И небо полыхало разноцветными фонарями и звездами, и хлопушки и петарды взрывались, а высоко-высоко, не видные за теми звездами, сиреневые слоники и мишки водили свои хороводы и зорко вглядывались на землю, кому там плохо, кто еще не понял, что счастье — близко. Только протяни руку, вот оно, рядом, и всегда с тобой, как далекие игрушки из детства, что висели на елках и будет висеть, пока женщины и мужчины и их дочери и сыновья верят, пока любят, пока надеются. Пока Новый год.

Загрузка...