Горная лаванда

Самые нелепые и бестолковые из всех возможных вариантов человеческих отношений — она любит его, а он не очень, если не сказать, что вообще не любит. Мужиков принято всегда немножко уважать, если ему не повезло с разделенным чувством (он любит, его нет) — очень это всегда трогательно, у окружающих сплошное сочувствие, жалость и практически восхищение. А женщина, которую не любит...

Жалость, конечно, она тоже может внушить. Но всегда какую-то очень брезгливую, что ли, сами же даже и подруги ее и заклюют на предмет того, что не сдержалась, отдалась воле чувств. И это, кстати, правильно, потому что мало ли кого кто из женщин полюбил безответно. И что? И многие об этом узнали? Нет. Молчала себе в тряпочку, пусть и больно ей было, и обидно, и вообще страшно, и земля из-под ног. Потому что гордая, а которые негордые — их и начинают презирать.

Короче, самое время задать вопрос и про этого мужчину. Но тут на Свету находит приступ целомудрия, или трусости, как кому угодно, и от ответа она уходит. Ничего нового. Все это было тысячу и одну ночь. Про счастливую любовь, кстати, тоже никому не известно, это от сугубо личного несчастья великий Толстой поставил крест на счастливых семьях, и ведь только лишь потому, что сам не имел никакого практического представления о том, что это такое — счастье в личной жизни.

Абсолютная гармония, куда он так рвался, предполагала только одно — чтоб никто не орал, не требовал денег, внимания-понимания и не копался в личных вещах, т. е. в дневниках писателя, и не советовал даже, что ему лично есть. В смысле, Софья Андреевна не разделяла страсти Льва Николаевича к вегетарианству.

О счастье, в принципе, мог бы написать счастливый в семейной жизни Набоков, а он вечно — про каких-то совсем или малахольных, придурочных, или вообще про подонков. Света чисто по-женски очень жалела Льва Николаевича. Просто как доброго дядьку, который всем помогал и которого все эти постоянно надували. И графиня вечно бежит к пруду с каким-то, кажется, «изменившимся», перекошенным от боли лицом. С криками, что сейчас утопится. Написал же Толстой в дневнике на следующий день после свадьбы: «Не то». Впрочем, Света сейчас даже и не вспомнит, откуда источник такого глубокого знания про жизнь Толстого.

Вообще-то это похоже на Свету: думать о великих как о хороших знакомых, ничего здесь нет фамильярного, что в этом зазорного — примерять на себя муки классиков, в конце концов. Она же не лезет к прохожим со своими соображениями насчет того, почему Толстой был так несчастлив в личной жизни, просто переживает. А личная жизнь самой Светы? Вот уж вопрос вопросов. Кстати, у нее есть муж.

Ну и ребенок, само собой. Тогда и естественный вопрос — при чем здесь любовь к постороннему, тем более и совсем не любящему ее мужчине? Но от счастья женщину всегда что-то отделяет, какие-то, может, и не видные постороннему глазу реки и горы. Всегда что-то стоит между ней и счастьем, в данном случае — любовью. Может, время, несовпадение его, как несовпадение тонов в музыке. Но иногда и по-другому бывает.

И даже забавно встретить потом человека, которого ты день, два, год, серьезно, любила до одури. А он спустя целую жизнь, вдруг залившись стыдливым румянцем, признается сам, без твоей подсказки или наводящих вопросов, что, ты знаешь, а я ведь (и называет даты, и совпадает все до минуты) был страстно тобой увлечен. И не признался. И тебе остается спеть «Лаванда-а-а! Горная лаванда...» фактически соло, потому что он уходит, он уже в отдалении, уже и силуэт его теряется среди толпы, одна спина, и ты вслед этой спине: «А когда ее теряем, говорим... не судьба». И припев про лаванду.

Но с любимым охота все-таки жить вместе, в смысле, в законном, а что, со всех сторон законном браке. Ну вот, про законный брак. Когда Света встретила своего Мишу, у Миши тогда была уже жена, не первая, кстати, он ее привез из командировки уже хорошо беременную и не знал, как ему все теперь устроить, в смысле, жизнь с нелюбимой. Он этой беременной так сразу и сказал, а она со скорбью приняла, но ей это не помешало начать устраиваться в жизни, у нее был сильный характер.

Она родила этого первого Мишиного сына и пошла работать, нормально занялась карьерой и к Мише практически не вязалась, только лицо у нее такое немножко печальное всегда и с вызовом. И у Миши глаза тоже трагические. Как будто он великий трагический актер, и все понимает про жизнь, и скорбит именно поэтому. Он с этой женой и не жил совсем, но квартиру ей как-то все-таки удалось получить. И Миша там, на этой квартире, появлялся не так чтобы очень редко или часто.

Но приходил, точно. Что его жене этой давало основания думать, что у нее все более или менее, в смысле, муж и отец для ребенка. Вот это про Мишу. А про Свету надо сказать, что у нее до момента пронзительного попадания в сферу Мишиных чувств был такой нервный и малоприятный роман с женатым. Женатый ей даже ничего не обещал, а Света незнамо что придумала. Одно такое воображение Светино про чувства, потому что все тогда только про чувства и думали. Что женщины, что мужчины — никто ни про какие деньги. Наверное, и сейчас так. А про деньги — для отвода глаз.

Так вот и встретились уставшие от нелюбви Света и Миша. Миша устал от своей нелюбви к жене, а Света — от нелюбви к ней того самого женатого. Вот они зарыдали друг у друга на груди, стали рассказывать про свои страдания в прошлой жизни. И так складно у них получился разговор, что они с тех пор решили не расставаться.

А потом сразу лето, что ли, началось, и они вдвоем, игнорировав: Миша — объяснение со своей, пусть и формальной, женой, а Света — вообще работу и хорошо светившую ей статью о нарушении трудовой дисциплины, тридцать третья, что ли (за неявку и т. д.), они, эти два влюбленных сердца, укатили на чью-то дачу на берегу озера. И там тоже хорошо говорилось и чувствовалось про жизнь, и слезы, и любовь.

А потом вернулись и нормально стали жить уже общим домом, вести общее хозяйство, и, главное, Миша почувствовал вкус к семейной жизни настолько, что находил неизъяснимую прелесть даже, например, в походах по магазинам. Чего раньше не было. Нет, он ходил, конечно, туда, но знал только винно-водочные отделы и немножко бакалею, вроде там разбирался в консервах, предпочитая все-таки не в томате, а в собственном соку.

И немножко хлебный. А тут натурально — картошку и капусту покупал, и без усилий. Ну и Света, само собой, поверила в счастье в личной жизни. И еще у них родился сынок. И на этот раз Миша совсем не избегал общения с младенчиком, и они так вот и жили, и воспитывали, и наслаждались. Но потом все равно все меняется, и отношения тоже. Потому что жизнь — как река.

А еще Света и Миша много читали всякой литературы и хочешь не хочешь прикидывали на себя и свою жизнь поступки и слова героев. Так у них это получалось не специально, и они очень увлеклись, и постоянно там страсти и неопределенное место жительства, потому что они плавно перемещались по городу. То у Мишиных родителей поживут, их оттуда попрут за громкий голос. Они отправятся уже к Светиным родителям, но тем тоже не нравилось, что Света и Миша постоянно что-то выясняют. Поэтому приходилось возвращаться в свой маленький домик. Но там было скучно.

Места мало. И вообще, район не очень, скучный. Никакой архитектурной красоты или изысканного ландшафтного дизайна вокруг. Короче, немножко они все-таки притомились друг от друга и окружающих притомили, поэтому и разъехались ненадолго, что, собственно, было не раз, они так вот развлекались и развлекали окружающих. А потом стало заметно, что окружающим уже до фонаря, а без зрителей никакого представления не получалось.

И Света решила пожить со своим сыном отдельно. А Миша уехал к родителям. Где его неожиданно совсем никто не пилил, он даже удивился, но понял, что здесь надоел всем уже. Вот ведь, вплоть до собственных мамы-папы. Так что у Светы и Миши возникла такая пауза в отношениях, и все пошли работать и немножко передохнуть друг от друга.

Миша свои досуги проводил с мужиками за душевными разговорами, Света тоже находила занятия. В том числе и с подругами разговаривала. Но какие подруги, если сердцу не хочется покоя? Вот она и начала натурально маяться примерно полтора года, что ли, или даже два, потом ей встретился этот, даже неизвестно как его назвать, Спортсмен.

Света решила, что она влюбилась, и давай этого Спортсмена доставать своими признаниями. Получалось сплошь как в модной на тот момент художественной литературе, прямо целыми страницами шпарила, а тот мужик книжек не особо много читал, и ему, конечно, все в новинку, он рот буквально открыл. Потому что можно было сказать — ты что, психическая, что ли? Но язык не поворачивался. Потому что он такое натурально видел первый раз.

Ему просто не с чем было сравнивать. И надо еще сказать, что Света — с виду такая вся из себя независимая и неприступная. Даже представить невозможно, что эта женщина способна бухаться на колени, и рыдать, и протягивать руки, и лицо при этом, залитое слезами. И сама еще постоянно вопросы задает: чего ты хочешь? Этому мужику вопросы. Вплоть до сладких апельсинов. Тот мужик, конечно, прибалдел.

Он как-то по-другому привык с тетеньками общаться. Он на тот момент был неженатый, мотались на дом какие-то девахи из продавщиц близлежащих ларьков. Но те девчонки понимали все про характер их отношений. Иллюзий не строили и потом просто улыбались приветливо при встречах, ничем этого мужика не напрягая. А тут — бабах, Света со своими чувствами и с коленями. Невзирая на то что дорогие колготки от этих буханий на пол рвутся, а она не замечает.

И чуть ли не дежурит под его окнами. И просит знакомых и подружек позвонить и пригласить в гости, а там Света — вроде случайно шла мимо. Это все продолжалось какое-то время. Вроде одного сезона, зимы, и все, дальше мужик обзавелся более или менее нужной ему барышней, Свете строго сказал голосом Онегина, что учитесь властвовать собой, не всякий вас поймет, как я, и т. д. Сволочь, конечно. И Онегин сволочь, и этот Спортсмен тоже. Тем более что его барышни папаня был при делах и сразу машинку выкатил молодоженам в качестве аванса.

Свете пришлось несолоно хлебавши возвращаться в свою старую жизнь, но ее маленько взбодрил сразу сынок. У которого вовремя подошел переходный возраст. Там начались такие невинные проблемы вроде курения и прогуливания школы. Свете этого хватило, чтоб окончательно прийти в себя и заняться в общем-то делом.

Она даже немножко такая пристыженная позвонила своему мужу Мише. Разговор ни о чем, без всяких там «возвращайся» и признаний. Слава Богу, хоть мозгов хватило не каяться. Потому что, собственно, и не в чем. Разве что в глупости. А Мише к тому времени общество своих собутыльников очень надоело. Потому что одно и то же, они же домой к своим женам возвращаются, а Миша, получается, вообще никому не нужный, еще и родители косятся. Потому что и им он тоже надоел.

Что естественно, с ним же надо хотя бы разговаривать. А они старые, и им охота остаться вдвоем и просто помолчать, потому что столько всего наговорено за долгую жизнь, и они научились простому общению без использования бестолковых слов и фраз. А у Миши нужно спрашивать хотя бы: во сколько ты придешь, подразумевается — намерен ли ты нажраться сегодня до полной отключки. Что стало, в общем, и не редкостью.

Вот так, после бурь и гроз семья Светы и Миши воссоединилась, и надо сказать, что они стали жить в общем очень даже неплохо, разговаривают тоже все меньше и меньше, стали больше молчать, только глазами встретятся, улыбнутся, и Мишина рука ищет Светкину, и оба они понимают, что очень хорошо им вдвоем, а слова не нужны. Потому что и так уже было много наговорено, эфир так замусорен, что дышать трудно, а вот так, без слов, когда просто улыбка.

Все уже выросли большими-пребольшими, вон даже их сынишке уже девчонки звонят, так что жизнь — как река... Света позовет его к телефону, пойдет на кухню, а там по радио старая песенка про горную лаванду. Света послушает, послушает и примется ужин готовить.

Загрузка...