Странная женщина

На шестом где-то году семейной жизни Настин муж сошел с ума, сумасшествие Коли заключалось в его собственном признании, что он потерял голову. Голову Коля потерял из-за большой любви к сослуживице Ире.

Настя, конечно, открыла рот, лопотала там что-то про дочку свою и Колину Машеньку. Но Коля (сумасшедший же, какой с него спрос?), не глядя в сторону дочкиной комнаты, собирал вещи, очень тщательно и подробно, вид у него при этом был абсолютно безумный. Он все требовал с Насти какие-то лыжные ботинки, какой-то свитер, какой-то коричневый пиджак.

Какой пиджак, никто никаких этих пиджаков уже не носит, и Коля не исключение, поэтому Настя отдала давно этот пиджак в числе другого хламья каким-то знакомым на тряпки. Коля только что не рыдал из-за любимой, как оказалось, шмотки. Вещей, таким образом, набилось целый их коридор, и вещи эти Коля вывозил в несколько этапов, но все в один день, точнее, вечер, растянувшийся до ночи.

Дочка Маша, хорошенький голубоглазый (в отца!) ребенок четырех с половиной лет, внимательными глазами наблюдала за сборами, никаких вопросов не задавала, смотрела на происходящее, как смотрят кино. Кино для взрослых и про взрослых.

Настя кусала губы, чтобы не зарыдать в голос, и все кидалась к зеркалу, нервно поправляла волосы и бесконечно наносила тональный крем, чтобы скрыть красные пятна. Таким образом, когда Коля окончательно вывез свой гардероб, на лице у Насти был слой грима толщиной в три пальца, в тюбике с крем-пудрой практически ничего не оставалось, и на следующее утро, когда Настя собиралась на работу, пришлось этот тюбик разрезать большими портновскими ножницами, чтобы выудить хоть каплю, хоть кусочек краски, чтобы закрасить следы бессонной ночи.

Но это было еще не все, потому что муж этот Коля, бывший уже, конечно же, заявился скоро с совсем диким предложением размена квартиры. Квартира была родительская, Настиных родителей. Настино детство здесь прошло, ее и сестры детство, родители безвылазно жили у Настиной сестры, там болели дети, а потом все так втянулись, что, когда дети выздоравливали и поднимался вопрос о переезде, муж этой самой Настиной сестры начинал придумывать уже свои болезни и так далее. Интересно? Ну да, жизнь дружной семьи, со всеми, так сказать, веснами и зимами.

А потом вот Настя вышла замуж за Колю, а потом вот Коля с дикими решениями размена. Родители пришли в ярость, особенно мама. Как ни странно, она в зяте души не чаяла, это было серьезное разочарование, разочарование в основном в своей родительской недальновидности и доверчивости к чужому человеку. Которому практически торжественно вручили судьбу дочери. А поэтому отец Насти рявкнул:

— Пусть подавится. Но чтоб ноги его...

И так далее.

Там у Коли, оказывается, не очень было с жилищными условиями у его новой пассии, любви и страсти, страсть и любовь были, а квартиры — не было, поэтому он и принял такое решение. Сказал же честно, что потерял голову? В общем, меняли квартиру. Потом переезд. Ремонт, самой собой. Устройство Маши в новый, по новому месту жительства, садик.

Полно всяких было дел, чтоб не задумываться о том, что это, собственно, было, вот это — их брак? Семья, абсолютное счастье Колино при взгляде одном, только взгляде, на их дочку Машу. Редкий, всем казалось, подвиг отца — он вставал мужественно вместе с Настей к плачущему ребенку по ночам, гулял, любил, короче, без натуги и без изображения героя. И потом — бай? Гуд-бай?

И кто тогда врет? Настя, что ли, получается, себе? Что у них сначала все было. А потом не стало. Ничего про эти чувства непонятно, потому что потом начинаешь все-таки иметь дело с другим человеком, не с тем, кому доверял. И один практически вопрос с утра до ночи и с ночи до утра — что это было? В конце концов. Кто-нибудь даст ответ, когда он начал врать?

Не в смысле обманывать, тут Коля был честен с самого начала — пришел, увидел, полюбил. А врать — себе и Насте — насчет чувств? Особенно насчет чувств к их дочери Марии, потому что вся Колина любовь отцовская испарилась как с белых яблонь дым. За два года — ни разу! Это тогда что? Он, что ли, был шпион, засланный на задание внедриться? Обзавестись легендой. Тут есть от чего самой съехать.

Настя все задавала и задавала свои вопросы, а потом сама устала от того, что в ответ — тишина, ни даже эха. И еще ведь Машку в школу готовить. Это практически как абитура нынче. Такие требования к ребенку и матерям ребенковым насчет подготовки в первый класс. А денег сколько! На одни эти учебники-буквари. Это еще, между прочим, девочка в школу не пошла. И в саду куча денег на кружки, не будешь же ребенку втолковывать про нищету... Ребенку хочется этих кружков.

Вот и приходится вертеться. И родителям своим Настя при этом ни гу-гу. Потому что совесть тоже надо иметь, у них всего-навсего пенсия. Обычная жизнь! Как у всех! Вот так два года в хлопотах и хлопотах.

И вдруг идет Настя с работы, поворачивает к остановке, на ходу обдумывая, как ей сподручнее — сначала Машку забрать из сада, а потом с ней по магазинам. Или завести ее домой, посадить перед теликом, позвать соседку приглядеть за ребенком, а самой рвануть за молоком, хлебом и сосисками. Потому что тащить еще и Машку в руках, она виснет покруче мешка с картошкой, хорошая такая девочка, только очень живая и подвижная, поэтому ее крепко приходится держать за руку. А у Насти рук всего две, таким образом...

Подсчеты еще насчет денег, и еще брать Машку нельзя в магазин, потому что дочь попросит какой-нибудь «киндер», а уж сок — непременно. Не говоря о мороженом, пирожном и маленьком вон том красным яблочке. И у Насти в тот момент, естественно, слезы, она шла к остановке и чуть ли не в голос рыдала. Но все это просто нервы и защитная женская реакция организма. А тут от толпы отделяется знакомая фигура в знакомом пальтеце. И кепочка сверху клетчатая с пуговкой.

— Нам надо поговорить.

Муж, значит, бывший, которому поговорить приспичило. В общем, он ее ловил весь месяц. Не решался все-таки в квартиру зайти, ограничивался встречами после работы у остановки. Настя решила, что он родителей боится ее. Особенно маму, которую разочаровал больше всего.

Смотреть на него Насте было противно, особенно после его рассказов. Что большая любовь поперла Колю с жилплощади, Коля оказался выброшенным на улицу в прямом смысле, не к родителям же идти, в самом деле. Это он так простодушно Насте рассказывал. Вот сейчас Коля живет у друга Гарика, друг Гарик пока в Монголии на заработках. Но вернется же скоро. А у Коли все-таки семья, и дочь у Коли все-таки. Коля еще круги нарезал вокруг Машиного детского сада, приходил туда, но только когда Настя рядом.

В смысле, Настя — за дочкой, а Коля следом, практически крадучись. Он вообще вернулся какой-то малость пришибленный. Или уже всегда так: после большой любви — как после большого кораблекрушения. Его даже жалко было. Честно. Вот как собачку в подворотне дворовую, ну ты ведь не будешь всех подряд собачек в дом тащить.

Сил у тебя на всех собачек не хватит. Но Коля еще ждал каких-то сценок с участием дочери Маши, вроде того, что ребенок срывающимся голосом заорет «папа, папочка», вцепится и кинется, но Маша ничего подобного не производила — не кричала и не кидалась, она вообще появление Коли, то есть родного отца, приняла слишком равнодушно.

Даже Настя удивилась такой дочкиной реакции. А потом вспомнила, что отъезд блудного папаши как раз совпал с другими переменами: вроде отъезда-переезда и смены детского сада. А это ведь куча людей поменялась вокруг. Значит, и папа просто затерялся в этой куче. Такой, получается, умный ребенок. Неистеричный. Может, если бы у Коли еще схема хоть какая-то имелась, насчет даже и игрушек. Или угостить там Машу мороженым-пирожным.

Но Коля-то думал, что идти все будет само собой, не придется долго никого уговаривать. У него-то прочно в мозгах засела картинка прощания, Настино лицо растерянное, слезы в глазах и т. д. Он же серьезно думал, что так будет всегда, стоит только появиться, и тут же все как в машине времени, раз — и кадрик встал куда нужно. И ничего не было. Да было все. Заботы, которые не то что старят женщину, они ее иллюзий лишают, а там следом равнодушие.

И главное, что Колю никто слушать не хотел, никто его личной жизнью и его личной историей не интересовался, и это после того, когда Коля был всем интересен — и Насте, и ее родителям, родственникам и знакомым. А тут получается, что ты уехал. А тебя забыли настолько, что это уже не склероз, не амнезия. Это что, получается, что он — пустое место, что ли? Вообще ноль?

Вот это и было обидно, понимать, что твоя жизнь — такая, со всяким словами, жестами, поступками и желаниями? А мыслями! И никому больше не интересно? Потому что пока Коля жил со своей большой любовью, то там было не до окружающей действительности. А потом, когда там все закончилось, Коля понял, что вся его жизнь — это ведь только то, что осталось с Настей. Люди там, воспоминания. Даже не в том дело, что говорит кто-то о больших чувствах, просто нормальная жизнь — это совсем другое.

Потише, что ли. Или посложнее? Или, наоборот, попроще? И спокойнее в ней, настоящей жизни. Коля был скорее озадачен переменами. И еще — он не поверил, что в нем не нуждаются. Вот так он не верит неделю, месяц и полгода и все ходит туда-сюда, а Настю он практически не раздражает, она его и не замечает практически.

Потому что у нее все-таки своя жизнь, и с появлением Коли ничего не изменилось. Потому что возвращения не случилось. Потому что Коля опять хотел, чтобы за него все и решили. Что Настя хотя бы заплачет, и тогда все и объяснится: какой Коля подонок был, зато как он раскаивается и все прочее. Но у Насти-то не было ни сил, ни желания, ни времени на всю эту белиберду. Хорошо говорят умные — ни уму ни сердцу.

Ей, в конце концов, нужно было дочку в школу собирать. Вот. А потом, когда уже лето после первого Машиного класса пришло, Настя вышла неожиданно замуж, точнее, ожиданно, точнее, еще точнее, очень ожиданно. Как раз в первом Машином классе она с нормальным мужиком познакомилась. Он племянника туда водил, на почве родительских собраний и знакомство приключилось.

Так что Коле просто места уже не было в их жизни, Коля еще ходил по привычке, встречал Настю с работы. Но Настя скоро уже ушла в декрет, какие уж тут провожания. Коля тоже к одной прибился, он там изводит эту тетеньку нескончаемыми разговорами про черствость бывшей жены, которая не дает ему встречаться с ребенком. Про все другое Коля молчит. Не потому что умалчивает, он почему-то быстро забыл эпизод своей жизни, связанный с его большой любовью и последствиями той большой любви.

Просто он о своей любви-страсти тоже забыл. Будто и не было. Чувство было, что упал в обморок, так вот на хорошие два года и врубился. Тетенька, с которой Коля живет, в подробности Колиной биографии не вникает особо, жалеет потому что очень, поэтому и не напоминает совсем, что у Коли могло быть еще что-то в жизни.

Но знакомым своим и родственникам она с удовольствием повторяет эти Колины рассказы про то, какая у Коли черствая была жена, что даже вот с дочкой не дает встречаться. Все верят и Колю жалеют. А Коле и хорошо. Потому что его наконец слушают. А что он несет в своих рассказах, уже не важно. Потому что слова не важны — важна искренность, и еще важно, чтобы был собеседник понимающий и душевный.

Вот так все и повзрослели. Стали большими и серьезными людьми. Без глупых поступков. Никто не психует по пустякам, и вот Коля тоже, он настроен очень решительно на покупку хорошей машины, эти мысли занимают его дни, только нужно немножко еще деньжат подкопить, на первый взнос. А что, вполне реально, потому что его деньги — ему и решать, потому что вот его противная эта бывшая жена даже от алиментов отказалась. Гордая сильно, что ли?

Коля свои страшные истории уже почти все рассказал. Но его все равно слушают, Коля умеет так ввернуть словечко, что в кино ходить не надо. Особенно про тот вечер он рассказывает, когда жена его вещи собирала и, главное, побрезговала оставить в доме хоть тряпочку, хоть платок, хоть носок Колин. А вот пиджак был хороший, коричневый такой пиджак, не отдала. Странная все-таки женщина, правда, мужики?

Метки:
baikalpress_id:  8 500