Мир в ладонях

Вот странное дело — мужчины разлюбили женщин! Вообще. И уже, кажется, навсегда. Женщина, как солистка в филармонии, разводит чудесные арии своим меццо или колоратурным сопрано. Голос, тембр этого голоса, и мука там, и страстный призыв, и обещания... А мужчина — как случайный гость на этом концерте, и мается он, и тоскует.

Мучается, и стыдно ему, что не врубается в красоту и торжественность происходящего. И женщина на сцене все понимает, знает, что по-доброму свалить ей надо в своих бархатных или шифоновых одежках, прямо вот сейчас, подхватив полу длинного, шитого бисером, пайетками и искусственным жемчугом платья, и на очень-очень неудобных шпильках.

Уйти вообще, скрыться, смыться, сначала в гримерку, снять там это великолепие, прическу сложную, что ей два часа в парикмахерской крутили-вертели и заливали липким лаком, еще и маникюр был в подготовке ко всему этому несчастью, даже чулки-колготки покупались новые по этому случаю.

Все-все снять, натянуть свитерок старый, юбочку из лавсана с претензией на натуральную шерсть, сапоги опять же не особо чтоб очень уж модельные, волосы стянуть в хвостик, мечтая только об одном — домой, домой. И смыть и лак этот с волос, и краски, отважно на лицо нанесенные, платье потом будет пылиться в шкафу, и всех воспоминаний-то: одно вот лицо в каком-нибудь третьем или пятом ряду человека, который мучился и тосковал потому, что не надо ему этого — ни голоса, ни музыки, ни красоты жеста и походки, не говоря уже о красоте и тайне души, что проглядывала сквозь ресницы, когда женщина щурилась близоруко от света софитов, света рампы.

Потом — нырк в трамвай, троллейбус и уткнуться в окно, за поручень держаться, смотреть в окно, чтоб не видно было твоей растерянной улыбки. Там машинки мелькают, в машинках люди, мужчины едут, которым не нужны эти женщины с их растерянными и виноватыми улыбками. Трогательные, доверчивые, с тающей надеждой в сердце. Ну понятно же, что ни о филармонии речь, просто спела женщина мужчине свою песню, а он морщится.

А что? Многое еще остается. Родные, подруги опять же, у кого-то там нет проблемных детей, а только радость от них, от дочек и сыновей, собаки — это вообще полное наслаждение, и про кошек что говорить. Запечатленная в совершенстве форм гармония и красота — вот что такое настоящая кошка. Ну еще работа там, рукоделие, кулинария, чтение книг и журналов. Просмотр передач.

Полно всего. Если денег удалось скопить — то путешествия, пусть даже и в соседний городок, в музей часов, и поесть там в ресторанчике, попросив замечательных пельменей в горшочках. Чашка кофе с утра. Настоящего. Ну не знаю, полно всего. А то, что тебе показалось... любовью, будешь обходить осторожно потом. Как обходят, например, лужу.

Вот так вот примерно Галя спела свою каватину мужчине, мужу своему, отцу двух деток, муж зевал, зевал да и свалил по-тихому, какой-то другой интерес у него завелся, кроме непосредственно Гали и ее слов о любви. Вообще другая жизнь у мужика, где его никто не достает и не напрягает. Потому что когда рядом с тобой любящая, по-настоящему любящая женщина...

Это ток высокого напряжения. Это перчатки резиновые надо чтоб обязательно были, сапоги тоже резиновые, прямо лучше до пояса, и в сторону — мелкими шажками, потому что рванет, он так думает. Что ему не жить после этого. И на фига тогда?

У Гали, как и у всех женщин, которые прилежно вили свои гнезда, не думая, что прилетят смерч, буря — и гнездо разорено будет, и птенцов надо спасать, корм им потом добывать. Но уже одной, конечно. У нее же не было чувства, что все кончится. А кончается обычно в один день. С утра одно. А потом — муж приехал из командировки и сказал. Заявил.

А Галя осталась со своими птенцами: учить, одевать, кормить. Это ладно. Это практически любая женщина в этой стране и делает, не пикнув, но вот наполнить смыслом день женщины может только мужчина. Он откуда-то вкачивает в женщину силы. Странно? Угу. И непонятно. И никто никогда не даст ответа. И пригоршни только что были полны счастья, да все протекло, пусто в ладонях. И ни словом унять, ни платком утереть.

Галя работала на работе, раньше достаточно было бы сказать — проектный институт, и сразу всем ясно: много этажей, много просторных комнат с большими окнами, и люди, умные, прекрасные люди, лестницы, и там люди, и лица у них хоть и озабоченные, но интересные своими заботами. А сейчас только здание бывшего этого института. И сейчас там много контор, в одной из них — Галя, коридор длинный, и по нему снуют, снуют туда-сюда.

 И телефоны у всех звонят, и разговоры вполголоса и погромче, иногда смеются даже негромко. А в обед струйкой текут в столовку, женщины и мужчины. Но женщин больше. Юбки, брюки, блузки, кофты, пиджаки и т. д. Времени на работе проводят столько, что в шкафу конторском скопилось много сезонной обуви, хоть удобнее было бы переобуваться все-таки в тапки, но женщины цокают на своих каблучках. Пусть ей не двадцать лет. Но все равно и спинку держим, и улыбку не клеим. А именно что есть эта улыбка в сердце, никакого лицемерия. А в соседней комнате — Леня.

Тоже в столовую ходил обедать, когда вспоминал, что голоден, и успевал вспомнить вовремя, пока не закрывали столовку. По лестнице шел и в окно пялился, держась за поручень. На него их девицы конторские, непосредственно которые с ним за соседним столом сидели, уже рукой махнули. Потому что не реагирует. Никак, никакие знаки-флюиды не ловит, хоть прямым текстом ему. Что и делали неоднократно на конторских гулянках, он посидит, посидит на гулянке и свалит по-быстрому. А девицы вслед разочарованно. Хоть как ты мимо ходи: хоть в мини, хоть в декольте, хоть голой. Хоть с красными волосами, хоть духов флакон вылей — ноль внимания, не ведется. Работа и работа.

Одет как дурак. Курит всякую дрянь. Работа и работа, и не звонит никто ему из баб. Вообще никто не звонит. Только заказчики, да и с ними Леня — ага, угу, посмотрим. Девицы вязались, вязались да и отстали. Что тратить свои молодые жизни и нервы на недостойный объект, если он в упор не видит, бочком, бочком — и мимо. И в контору по соседству, где Галя работала, приходили и жаловались. Что этот Леня — ну ва-аще...

И женщины уже из Галиной конторы выходили в коридор смотреть, что там за такой субъект непонятный, а он и их в упор, натурально, те на дороге могут стоять, прямо на его дороге, а он по стенке — и мимо. Всем поэтому стало неинтересно. Судачили какое-то время про странности этого Лени, а потом всем надоело, заботы потому что, если вспомнить, — дети, родные, кулинария, домашние животные и прочие радости жизни.

Ну и Галя вместе со всеми, обычная жизнь, времена года только меняются. И связано это в основном с тем, что каждое время — это новые обязательно материальные трудности, вот и осень с ее сахаром на варенье. А стоимость сахара? Зимой — сапоги и, хочешь не хочешь, подарки под елку, хоть и маленькие. Весна — ремонт, лето — ты вообще как савраска, хоть как, но фрукты детям. Опять же отпуск, сейчас на Байкал съездить по деньгам выходит не меньше, чем на море. И так неделя к неделе. И не думать ни о чем таком.

Не вспоминать, не задумываться — вот что главное. У Гали дочки. И собственная жизнь этих девочек, и с каждым годом, да что там годом — каждым днем, такое чувство, что ее девочки сели на корабль дальнего плавания, и он все отходит и отходит от пристани. А Галя остается там, на берегу, а девочкам ее уже с ней муторно даже глазами прощаться, они все головами вертят, когда можно будет отойти с палубы. Чтоб не казаться невежливыми и вздохнуть с облегчением, и уже и вздохнули полной грудью, и пароход все уходит, а Галя все остается.

Поэтому и понятно, что она на работе бы и сидела, и сидела, вот она и сидела. Потому что если раньше от нее хоть ужин требовался, то сейчас и этого никому не надо, потому что у дочек ее интересы, отнюдь не связанные с едой. Там можно суп этот варить, и он будет стоять. Никто и не попробует, и ходить из угла в угол по квартире или вязаться к кому-нибудь с телефонными разговорами. Или стирать-гладить по новой все уже стиранное и отглаженное. Так что с работы Галя выбиралась поздно, конечно, еще бы сидела, но идти страшно по черному и опасному городу. Где из каждой подворотни...

И вот в результате таких вот Галиных причуд в отношении того, как ей проводить свое время, выяснилось... Вот бывает же такое, что она с Леней, ну да, тем самым, живет в соседних дворах, прямо натурально — двор в двор. А то, что не встречались никогда, — то это, когда встречаться? По магазинам, видно же, Леня не шастает, а время, когда Галя гуляла со своими девочками, давным-давно ушло безвозвратно, ну то есть Галя бы гуляла, только вот ее дочерям нужны совсем другие спутники для прогулок. Так что можно жить через стенку и не встретиться ни разу. А тут они прямо идут, Галя и Леня, практически шаг в шаг, при этом ведь ехали в одном трамвае и вышли вместе.

Пришлось даже говорить что-то. Вроде — вы что, живете здесь? Это Галя. А он вынужден был рукой махнуть в сторону того дома, где он и живет, то есть ночует. Даже к подъезду он Галю довел. Потому что там как раз местная гопота выстроилась, он даже стоял и ждал, пока Галины шаги не затихнут на лестнице. И было похоже, что не делал он этого очень давно — беспокоиться, как бы чего не случилось с женщиной.

Они, конечно, не сговаривались — во сколько вы нынче пойдете с работы, но стало так получаться очень часто: вместе на остановку, вместе в трамвай, и Галю проводить. Она кивнет — и по лестнице. А потом, уже месяца два прошло, точно, сообразила, что невежливо, и сказала насчет чая. Он говорит: сегодня нет, а вот в другой раз обязательно. И никто — ни Галя, ни Леня не договариваются об этом другом разе. Потому что, тут надо повториться, в жизни Гали уже были эти моменты. Когда она так вот стояла перед мужчиной, как та тетенька на сцене. А ему ничего не хотелось. Мужчине этому, поэтому Галя больше не хотела таких страданий и такого стыда отказа.

А про Леню вообще ничего не известно — чего он хочет. Но, во всяком случае, без Галиного чая, видно же, прекрасно обходится. Мы здесь Галю сдавать не будем, не будем болтать, трепаться и сплетничать о том, что она намечтала все-таки там себе что-то. Помолчим. Намечтала и намечтала. Говорить об этом — все равно что пересказывать подсмотренное в замочную скважину.

Ну а потом осень пришла, в багрец и золото, соответственно, надев близстоящие деревца и кустики. Но у Гали совершенно не было сил рассматривать красоты природы, потому что ее дочки, Катя и Маша, восемнадцати и двадцати лет, совершенно синхронно объявили Гале о своем решении пожить отдельно, т. е. у своих мальчиков. Причем родители этих мальчиков не возражали. «Ужас», — подумала Галя, залившись совершенно пуританской краской, представив визиты мальчиковых родителей к ней на дом с естественными вопросами: кого вы это так воспитали, мамаша?

 Но никакие родители в дом к Гале не ломились, и Катя, и Маша время от времени звонили Гале: привет, привет, зайду в субботу за курткой. Или приду забрать книжки. Без комментариев. Так что поэзия осени прошла мимо Гали. Ну а потом — дожди и ветер, когда с работы возвращаешься, быстрей бы до дома добежать, даже местные гопники свернули на время свои клубы любителей пива.

В тот вечер Галя встретила Леню на остановке, они молча поехали в трамвае, пробив каждый свой талончик на проезд, Галя еще в очередной раз подумала, что нужно купить проездной, чтоб не было неловкости с оплатой. Потом Леня на ветру проводил Галю, или довел. Как правильно? До подъезда, а там Галя уже приготовилась сказать свое дежурное «до свидания». Какого свидания?

 Просто слово такое. А Леня вдруг спросил: «У вас какая квартира?» Галя растерялась и промямлила: «Девятая». И добавила поспешно, что третий этаж, только звонок не работает, и на площадке вчера лампочку выкрутили... И ушла в свой подъезд, на свой третий этаж, в свою девятую квартиру, зашла домой и стала себя спрашивать: вот что это было? Номер квартиры-то зачем?

А затем, что Леня скоро пришел. С тортом! Он сказал, что последний раз покупал торт еще в школе, к дню рождения маме. И вручил неловко Гале коробку, а Галя тоже неловко этот торт приняла. Вот так. И звонок он починил, соединил два проводка, делов-то, просто никому в голову никогда не приходило это сделать. А на следующий день они пошли в кино, а еще на следующий, уже воскресенье было, просто гуляли по городу.

В общем, немного, да, времени? И ничего ведь в Галиной жизни кардинально не переменилось: дочери как жили, так и жили у непонятных своих молодых людей, как работала Галя в своей конторе, так и работала. Причем за очень, так скажем, умеренные деньги, квартира тоже прежняя, осень — ни чуточки тепла, тот же ветер. Но вот чувство такое, что ты вот сейчас, сию минуту держишь в руках что-то теплое, даже горячее, живое. Птицу? И ты сама часть этого тепла. Один взгляд человека — и вместо тревоги, с которой живет обычно женщина, в душе покой и тишина. Мир у нее в ладонях. Потому что ее полюбили. Бывает. Редко, но, оказывается, бывает.

Метки:
baikalpress_id:  8 362