Не отвести глаз

Сил хватило на полгода, полгода после развода Настя держалась. Чувство было такое, что за ней постоянно кто-то ходит и подглядывает, Настя даже усмехалась — ну вот, мания преследования началась, но ощущение, что на нее смотрят, не проходило. Смотрят, обсуждают, осуждают и сочувствуют, жалеют. Думают про нее — бедная.

От этих придуманных за других слов Настя еще больше внутренне подтягивалась, подбородок выше, каблуки цок-цок, и придирчиво себя в зеркало — как там прическа, не размазалась ли тушь, не поплыла ли помада, и блузки наглаживала к вечеру, придирчиво разглядывая каждую складочку, туфли вот еще начищала. Конечно, дурь. Ольгу замотала проверками домашних заданий, казалось, что чей-то недоброжелательный взгляд еще и этого коснется — Ольгиной учебы, Ольгиного прилежания, поведения и Ольгиного внешнего вида.

— Мама, — канючила дочь, — да все у меня нормально, что ты...

Подруги, не сговариваясь (или все-таки договорившись?), окружили неустанной заботой, часа не проходило, чтобы не раздавался звонок какой-нибудь очередной жалостливой приятельницы:

— Настя, ну ты как?

Сначала Настя доверчиво отвечала, что все у нее не так, конечно, как раньше, не так, как должно быть, как было в прежней жизни, но терпимо. А потом, под градом этой опеки, словно выдохлась — на виду, все время на виду. И еще сон был: словно идет она по коридору, спокойно так идет, без тревоги и без паники, может, даже за солью, спичками, коридор длинный, двери полуоткрыты. Но по ходу движения Насти все двери, одна за другой, затворяются, Настя сначала осторожно и тихо стучится в одну дверь, другую, следующую, и уже паника, и она колотит в эти закрытые наглухо двери, за которыми кто-то притаился, и вот она — настоящая паника, и она колотит и кричит... И просыпается в слезах под рев будильника. Чтоб, значит, надеть свою наглаженную офисную блузочку, свои начищенные до блеска туфли и, придирчиво глянув в зеркало, убедиться, что твой макияж выше всяких похвал — скромненько и со вкусом, и ногти в порядке, лак умеренного теплого розовато-коричневого цвета. В тон помаде.

Какая это все-таки работа — быть на виду. А потом подумала, что это все ее заморочки, что на самом деле никакого дела никому нет до того, что Настю бросил муж, ушел к сослуживице, все так естественно и банально. Что может быть естественнее служебного романа, когда с утра до позднего вечера глаза в глаза, что может быть банальнее и скучнее? И эта женщина? Настя думала, что речь идет о секретарше Валечке, что, конечно, ни в какие ворота, потому что простой вопрос — зачем Валечке ее Данилов? У Валечки выбор — ого-го, а Данилов для Валечки, прежде всего, старый. Это была такая сплетня — про секретаршу. Когда Настя осторожно стала наводить справки, что к чему у Данилова в конторе, когда уже и самой стало ясно, что жить, как живет она — настоящая страусиха, ничего не хочет знать, и пусть будет так, как есть. А потом добрые люди рассказали, что речь идет о милой Машеньке. Видела ее Настя пару раз, еще и Данилову именно этими словами и сказала — какая она у вас милая, Машенька. Реакцию Данилова она не помнит. Что ей теперь, коллекционировать воспоминания? Кто что сказал, что Данилов сказал. Как отреагировал. И ее вопрос в лоб. Думала долго потом, что это была настоящая ошибка, может быть, так все бы и рассосалось со временем. Но велика была обида, и еще... Никогда между ними не стояло вранье, не потому, что Данилов был честен, как Гамлет, занят был вечно ее муж Слава Данилов, с утра до вечера. А потом эта пауза, уже после защиты, кстати. Поздней, мужики по его теме все давно защитились, кто хотел, а он все тянул, видно, из робости какой-то, может, неуверенности, а потом рывок — пора, поезд уходит. Проснулись в нем честолюбие и, опять же, воспоминания о своей блестящей работе, еще тогда, во время учебы, ему все говорили, что ждет тебя... «Дорога дальняя!» — от смущения заводил Данилов песенку. А потом рождение дочери. Всякие, теперь такие незначительные, заботы и проблемы. Она не спрашивала Данилова о научной работе, потому что жили так — все наше обязательно будет. Но — в свое время, вот оно и наступило — время Данилова. С его новой жизнью, совсем новой, с новой женой.

А у Насти через полгода после того, как все случилось, и сдали нервы, все стало до фонаря, и глупо, и смешно. Хотелось одного — спать, и другого — есть. Вот день и делился на сон и еду, уроки проверяла у Оли скорее на автомате. Открывала дневник и тетрадки, тупо смотрела, ничего не соображая, отбрехивалась от классной, которая тщетно звала ее на какие-то родительские собрания, все хотела поговорить о том, что у Оли сложный в жизни период. Переходный возраст, а тут еще и ситуация в семье напряженная. Хотелось самой Насте спросить — а вы откуда знаете? Не Ольга же, в самом деле, растрезвонила на всю школу. Но у классной был такой озабоченно-сочувствующий голос, точь-в-точь как у Настиной начальницы, когда она затеяла эти приглашения на чашку чая у себя в кабинете. Несла там околесицу. Вроде того, что жизнь не кончается, надо жить, у тебя дочь, все еще утрясется, ты молодая женщина, будет и на твоей улице праздник... и т. д. и т. д.

Настя смотрела на начальницу и думала, что это часть ее рабочего дня. Их рабочего дня — то, что говорит эта неглупая и много пережившая женщина, и кивки Насти, то, как она слушает и делает вид, что ей очень лестно такое внимание к ее личным бедам и переживаниям, а начальница все тянула свои разговоры и эти чаепития, на которых Настя, собственно, ни глотка чаю не сделала. Ни конфетки из вазочки, ни куска печенья из коробки. Дорогое печенье, вкусное, особенно вот эти рогалики песочные с маком. Настя вспомнила, что ей такую же коробку как-то купил Данилов, они только появились в продаже или всегда были, просто денег не было на такую роскошь, не обращали внимания. А тут взгляд Насти как-то задержался на витрине с коробками, а Данилов чуткий, он сразу улавливает такие сигналы, и на следующий день — вот, пожалуйста, Настя, держи, вкусно? А ты еще вот это попробуй, с маком.

Вокруг добрые люди, правда добрые. Они понимают, что у Насти случилось, и хотят помочь, а то, что помощь выходит такая грубая, от этой помощи только больнее. Потому что не хочет она говорить ни о чем таком. И слышать не хочет подробности о Славиной нынешней жизни, о том, что они с новой женой, во избежание сплетен, уволились с работы, дружно. Прямо, взявшись за руки, ушли в один день. После того как кто-то позволил себе что-то сказать по адресу этой самой Машеньки. Милой, чрезвычайно милой Машеньки. А потом еще Насте и доложили, что вроде они собираются уезжать куда-то далеко-предалеко. Так же, взявшись за руки, пойдут к самолету. Поднимутся по трапу, взмоет эта птичка ввысь и в небо, вон из Настиной жизни.

Перед отъездом Данилов позвонил Насте, уточнил, куда ей отправлять алименты на Олю, Настя еще хотела что-то спросить, но выдала только злое: «С дочерью не хочешь попрощаться?» На что Данилов сказал удивленно: «Мы же с ней видимся и обо всем договорились». Вот именно после этих слов Насте и стало все до фо-на-ря. Что, ломиться сейчас в комнату к дочери с криком, почему она все утаила — про встречи с отцом, а Оля ответила бы — это мои дела. Она так всегда говорила — с малолетства. Это мои дела. Подсмотрела по ящику, фраза понравилась ей своей резкой самостоятельностью.

Вот такие ее дела, подруга. Это уже Настя самой себе. Сейчас бы по-хорошему взять отпуск. Но в отпуске она была полгода назад. И никто ее сейчас не отпустит, пусть даже и преисполнена была сочувствия к ней эта добрая женщина с чаем и сладостями — начальница. Потому что одно дело — чайку попить в обеденный перерыв, а совсем другое дело — идти на поводу у психопатки. Потому что иначе как назвать капризы? Подумаешь, муж ушел, да у них в конторе не у каждой и муж-то был хоть когда-нибудь. Так что не событие, не событие. И тем более не причина. Гладь, Настя, свои блузочки, крась свои ноготки и не отвлекай занятых людей глупостями.

В Насте кончился какой-то завод. Или, наоборот, включился как раз завод. Точно, механические поступки. Привычки. Не более того, она наконец отстала от дочери, Ольга выдохнула с облегчением, училась она сносно, и от материнского пристального внимания качество учебы уж точно бы не повысилось. Иногда ей звонил отец. Если Настя брала трубку, он спокойно говорил нейтральное: добрый день или вечер, чтобы не переходить на личность, говоря «здравствуй». Или бывшим мужьям положено обращаться на «вы»? Здравствуй-те? Ольга брала трубку и уходила в свою комнату, шнур от телефона был длинный, все запинались. Настя однажды даже чуть не упала и закричала еще, что она вырвет все с мясом, если Данилов не купит нормальный радиотелефон. Все все когда-нибудь и купят, сами. Ольга говорила с отцом голосом спокойным и на мать смотрела спокойно после их разговоров. Никакого вызова во взгляде. А Настя, наоборот, отводила глаза. От стыда за себя, за свои мысли, она готова была кричать и обвинять дочь в предательстве, как будто обязана ей дочь чем-то, кроме того что она уже есть. Уж кого ей любить-то — совсем не Настино дело. Ведь так?

Потом у Ольги появился мальчик, и стало совсем не до разговоров, которых и раньше не было. А Настя в оцепенении одиночества все спрашивала и спрашивала себя — почему так? Почему она плохая жена? Почему она плохая мать? Или оттого она плохая мать, что плохая жена? Или наоборот? И какой должна быть мать хорошая? А жена? Чтоб любили? Чтоб хотели общения?

— Ольга, тебе нужны деньги? Ты же в кино собиралась?

— Нет, мама, спасибо, мне отец выслал.

Вот так, даже такое элементарное, как его назвать, элементарное движение — дать карманных денег, не надо, отец выслал денег дочери, это помимо алиментов, которые регулярно, без задержек, шли на книжку, он еще и заботится, чтоб у дочери были карманные деньги. Все это вызывало глухое раздражение, потому что, на взгляд посторонних, Данилов вел себя безупречно. Ничего не делил. Никаких квадратных метров. Все оставил жене и дочери. Ушел в чем был, еще и денег шлет нормально.

Ольга поступила в институт, ее хорошо подготовил мальчик, на первом же курсе, едва ей исполнилось восемнадцать, она ушла к этому своему мальчику, вместе сняли квартиру, а когда Настя спрашивала растерянно, когда же свадьба, Ольга начинала хохотать, во все свои тридцать, без двух, вырванных в детстве, впопыхах, белых зубика: какая ты, мама... смешная!

Настя ходила на работу, приходила с работы, раз в неделю, обычно с утра в субботу, варила себе какой-нибудь суп, его хватало обычно до среды, а потом все как у всех — магазинные пельмени, чаще бутерброды, еще чаще — яичница. Вкуса еды она не чувствовала, о пользе не задумывалась, считала эти пресловутые калории скорее по привычке, и еще от безделья, и еще чтоб разговор поддержать с приятельницами, вздыхать притворно и с ужасом: представляешь, достала прошлогодние брюки, молния не сходится — в зависимости от того, кто первым начал этот дежурный разговор: она или приятельница. А собеседнице по сценарию полагалось советовать какие-нибудь диеты с низким содержанием углеводов, отказаться от хлеба, хотя бы на время, отказаться от сладкого, от спиртного, от острого, соленого, копченого, жирного, пряного. Отказаться...

Однажды утром она вот так проснулась, посмотрела на часы, посмотрела в зеркало, посмотрела за окно. На часах — обычное для субботы время. В зеркале — обычное лицо, даже милое. А вот за окном — за окном стояли деревья, украшенные букетами цветной листвы. И солнце уже начинало трогать цветные кружева листьев, добавлять своих красок, Настя распахнула окно прямо в небо, много было его — неба, много цвета его, еще и не голубого, еще, может, белесого, но солнце и туда тянулось лучами и прогрело, синевой наполнило, и захотелось дышать глубоко-глубоко. И вот Настя уже шагала по улице. Молодая, красивая, осторожно обходила узорчатые листья, чтоб не повредить прихотливый орнамент, чему-то смеялась...

— Извините, пожалуйста, — услышала она.

Оглянулась. Внимательные карие, или зеленые, или серые (?) глаза. И не важно, что он сейчас спросит, не важно, что она ответит, важно, что сейчас он смотрит на нее, а она не отводит глаз.

Загрузка...