Крабы на вес золота

Из-за глупых таможенных правил нашим морякам выгоднее отдать улов в Японию, чем везти его на родину

Иркутянин Андрей Уткин три года бороздил дальневосточные моря на больших промысловых судах. Теперь он знает, почему в наших супермаркетах так дорого стоит мясо крабов, а селедка иногда дешевле омуля. Он понял также, почему России никак не удается подняться из нищеты, хотя она обладает огромнейшими ресурсами живой рыбы, а Япония, у которой этих ресурсов нет, процветает. Андрей пережил девятибалльный шторм, потерю команды и корабля, но убежден в том, что на земле нет ничего прекраснее моря.

Выйти в море на корыте

Андрей Уткин всегда хотел побывать на море, и не просто в качестве курортника, а в качестве моряка — известно ведь, что за одну путину можно заработать столько, сколько на суше за год. Так восемь лет назад он попал в Петропавловск-Камчатский, не имея морской профессии. Закончив мореходку, спустя некоторое время стал матросом международного класса. Мореходного опыта почти не имел никакого, поэтому в первое свое промысловое плавание вышел на «корыте».

Корытами бывалые моряки называют суда, на которых нет команды. Сплоченный, дружный, а самое главное, непьющий коллектив во главе с опытным капитаном в море ценится дороже золота. Но ведь не все люди, которые стремятся в море, непьющие и далеко не все порядочные. Ровно половина искателей приключений готова пойти на все ради денег. По сути, это современные пираты. Они никогда не отказываются от дармовщинки. Попала водка на борт — будут гулять, пока она не кончится, загорелся корабль — они, вместо того чтобы тушить пожар, соберут вещички и покинут корабль. Вот на таком «корыте» и с такой развеселой командой довелось в первый раз выйти в море матросу Андрею Уткину из Иркутска.

Бывшая японская шхуна Pasific maro постройки 1979 года, переименованная в «Мыс Левашова», — это большой морозильный рефрижератор-траулер, который мог со дна моря достать зараз несколько тонн крабов, но с командой судну явно не повезло, и поэтому его в море звали корытом. Андрей Уткин понял это не сразу. Все-таки первый промысловый рейс, настоящая мужская работа. И только тогда, когда радисты «пропили» радиограмму о шторме, он понял на своей шкуре, что такое плохая команда.

Накануне со стороны Южной Кореи приходил «таксист» — так называют небольшие корабли, которые перекупают улов за водку и увозят его к заморским берегам. Тогда половина команды ушла в загул. А в это время метеорологи разослали штормовое предупреждение — надвигался шторм силой девять баллов. Трезвые радисты передали сообщение капитанам, и суда от греха подальше ушли в тихие бухты. Команда же «Мыса Левашова» этого сделать не успела: они узнали о радиограмме в тот момент, когда уже начался шторм. Чтобы шхуна не разбилась о скалы, пришлось выходить в открытое море.

— Корабль во время шторма стоял на волнах почти вертикально, — вспоминает Андрей. — Летели вещи, посуда — все, что не было привинчено к полу или к стенам. Трое суток, пока длился шторм, команда не ела и не спала, люди держались руками за стены, чтобы выжить. Во время шторма корабль даже якорь потерял.

Потом Андрей стал боцманом и перешел на другой корабль с хорошей командой. А «Мыс Левашова» постигла трагическая судьба: 7 сентября 2002 года он сгорел. Кто-то из подвыпившей команды оставил в бытовке окурок, произошло возгорание в трюме. А коллектив, вместо того чтобы тушить пожар, вышел на корму с чемоданами и покинул судно. Теперь обломки шхуны лежат на дне Баренцева моря. «Самое интересное, что половина камчатского флота идет на промысел именно на «корытах», — утверждает Андрей.

«Как я ловил крабов»

Крабов ловят русские моряки и продают их в Японию и Южную Корею по бросовой цене — десять долларов за килограмм. Просто нашим промысловикам совершенно невыгодно везти драгоценных крабов в родную страну.

— Все дело в том, что таможенники ввели новые правила, — рассказывает Андрей Уткин. — Двенадцать миль от берега считаются по новым таможенным законам заграницей. Поэтому члены экипажа получают визу для работы в иностранных водах, а по возвращении домой обязаны весь груз на борту — а это тонны крабов, сельди, трески, камбалы или кальмаров — растаможить, то есть заплатить за них деньги своим же таможенникам. Естественно, ни одной команде это не надо: выгоднее груз продать Японии или Южной Корее и получить за каждый килограмм «левого груза» валюту. После каждого промыслового рейса матросы больших русских промысловых судов привозят домой по двадцать тысяч долларов. Именно поэтому для родины русские суда работают одну-две недели, а остальные три-четыре месяца — для восточных соседей, а также для «крыши».

Почему процветает Япония

— За русскими кораблями всегда тащится целая стая чаек, — рассказывает Андрей. — А за японским судном не увидишь ни одной чайки. Все дело в том, что мы сдаем продукцию той же Японии или Южной Корее, а они выставляют жесткие требования. Если сельдь — то каждая рыба весом не менее 500 граммов, если краб — то коробками по 40 килограммов. Из морской пучины «Долина», к примеру, поднимает 25-метровую «колбасу» весом девяносто тонн, набитую живым грузом. Туда попадает все: и рыба, и кальмары, и крабы, и даже сивучи, которые питаются рыбой. Потом матросы выбрасывают за борт все не подходящее под требования покупателей...

Вот здесь и кроется ответ на вопрос, почему у нас в магазинах так много сельди по сходной цене. Южная Корея селедку не ест в принципе, а японцы берут только сортовую весом от 500 граммов. Поэтому сельдь отправляют к родным берегам, а вот драгоценных крабов россиянам еще долго не видеть на своем столе. И японцы, и корейцы с радостью берут этот улов. Правда, с условием: крабы должны быть не заражены язвой, отобраны и запакованы в коробки по 40 килограммов в каждой. Покупают «королевского камчатского краба» весом до семи килограммов, охотно берут равношипого краба и волосатого. Но если учесть, что у краба съедобными считаются только три боковые клешни с обеих сторон, то можно представить себе, сколько тонн отходов тащится после наших судов. А чайки на них жируют.

На сушу

На третий год судно Андрея зафрахтовали американцы, чтобы изучить русскую популяцию хищных китов-касаток.

— Своих касаток американцы извели в аквапарках, — рассказывает Андрей. — В аквапарке касатка живет всего лишь четыре-пять лет, а на воле и до сорока лет доживают. У нас, слава Богу, касатки сохранились. Они едят сивучей, я сам видел, как сивучи, завидев касатку, пищат, как котята, и выпрыгивают на наш корабль по желобу, с которого сбрасывают в море отходы.

Америка, Япония, Корея и многие другие развитые капиталистические державы давным-давно выловили из своих морей всю живность, хищнически распоряжаясь отнюдь не безграничными биоресурсами. И только у нас в Баренцевом и Охотском морях еще сохранились камбала, сельдь, треска, красная рыба и краб. Но экономические законы и «черные» таможенные правила загоняют Россию в ту же ловушку, в которую когда-то попали другие. Хватит ли у нас политической воли и элементарного здравого рассудка, чтобы переломить этот порядок, неизвестно. А пока Андрей не хочет возвращаться в море ни за какие деньги.

— Знаете, моряки сами про себя так говорят: есть люди живые, есть мертвые, а есть те, кто в море. Жизнь-то проходит мимо.

Вернулся Андрей в Иркутск, потому что в третий класс пошел сын Никита, которого папа не видел три с половиной года. Теперь у Андрея хорошая, но вполне «сухопутная» работа, ну а море ему напоминают лишь видеозаписи и фотографии.

Загрузка...