Спасибо Пушкину

Это Пушкину осень — Болдино, ему все — очей очарование, взгляд потому что особый, потому что гений, и все дела. Какие счастливые они люди, которые гении. Это для Люси октябрь — мрак, и холод, и дождь, и мысли, всего-то лишь о том, что сапоги у нее стремные, неизвестно с каких времен сапожки, когда хочется в других, модных, удобных и, что там, дорогих, дорогой кожи, тогда и лужи были бы не лужи, а красивое зеркальце, в котором бы отражалась несомненная Люсина красота.

Да уж, красота — нос красный и распух от простуды, с утра и краситься не хочется. Потому что под дождем размокнет вся красочка, тушь потечет арлекинскими разводами-слезами, никакой зонт не спасет, тем более этот старенький Люсин, старомодные цветочки на нем, глаза бы не видали этих цветочков. Хотелось бы другой зонтик повеселей окрасочки, вот пусть бы даже и оранжевый. А что? Оранжевый зонт в осеннюю непогоду — самое то. А Люсины скорби все о деньгах да о деньгах. Но это так, прикрытие — мысли о старом зонте и немодной обувке, потому что на самом деле...

Все, что происходит с другими, — это маленькая репетиция того, что может произойти с тобой буквально завтра. Когда Оля плакала у нее на плече прошлой осенью, Люсе бы и в голову не могло прийти, что все скоро, буквально скоро и с ней случится — вот это подобное, такое же, так же она будет заходиться в беззвучном плаче на плече у подруги и задаваться бессмысленным же вопросом — почему?

Про любовь думаешь, что ты одна на миллион, честно, что именно тебе повезет вот именно с этим человеком, кажется, что это и есть надежда. Наглость это, а не надежда, потому что никаких гарантий. Никаких страховых полисов на этот счет. Песенку уже спели про всю эту канитель, про то, что мы выбираем, нас выбирают, а это никогда не совпадает и совпасть не может в принципе. А у кого совпало — так про них и книжки, и кино художественное, за такое кино и «Оскаров», и «Ник» раздают с удовольствием, восхищением и завистью.

А если про всамделишнюю любовь? Вот, например, Люся решила завести собачку, выбирала долго и придирчиво этого песика, выбрала. Чудо, что за собачка. Люся и отпуск взяла по уходу за младенцем, чтоб песику нескучно было первое время. Прививки там, прогулки, кормление, ясно море, по часам, витамины и куча книжек по уходу и воспитанию, а книжечки, надо сказать, каждая почти триста рэ. Ладно, заработаем. Была такая у Люси мечта-идея насчет вполне своего будущего гармоничного существования: приходит Люся с работы, а ей навстречу собачка с восхитительным лаем: пришла, мол, наконец моя дорогая Люсенька, золото мое единственное. А вот и фигушки! Потому что умный песик относился к Люсе как к приходящей домработнице, а полюбил он по-настоящему вот как раз Люсину маму, это ее он ждал ежедневно. И если Светлана Георгиевна задерживалась или вообще у нее были дела назначены на тот день помимо визитов к дочери, то пес скучал, выл, даже и Люсю игнорировал, смотрел практически с отвращением. Вот что это? А любовь это, самая настоящая потому что, которая не зависит от того, что тебя кормят, выгуливают и вычесывают твою шерстку до золотистого блеска. Поэтому и отправился дивный песик на соседнюю улицу к Люсиной маме, и живут они там в согласии и полном взаимопонимании, разговаривают о разном, о своем, и полная у них гармония, практически как у Пушкина с его любимым временем года в том числе. Это они, и Светлана Георгиевна, и английский кокер-спаниель Робин (заметим, Гуд по паспорту), друг для друга — сплошное очей очарование. А Люся была просто-напросто проводник для этой любви.

Тоже однажды была хохма. Еще в школе, десятый класс, самая пора. Люся, конечно же, находит себе объект для обожания в соседней школе, там мальчик, дивный мальчик, волейболист Дима, они к ним в школу на соревнования, Дима к ним — на «тематические вечера», у него друг в Люсиной школе. Люся вздыхать затеяла по прекрасным Диминым глазам, изревелась вся на плече у своей тогдашней подружки Ирки, Ирка кивала сочувственно, жалела Люсю, что Люся такая вся из себя воспитанная, сдержанная и не может первая признаться парню в своем большом чувстве. Ася, короче, которую воспел Иван Тургенев. Вот Люся день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем поверяет Ирке свои робкие девичьи тайны. И что в результате? Ну, можно догадаться? Правильно, все и случилось, только не у Люси, которая оказалась лохиней полной, а у добрейшей Ирочки, тоже ведь овца овцой была барышня, однако не растерялась, а аккуратненько и вышла замуж за Диму сразу после того, как завалила экзамены в институт. Вот они и поженились, а Люся больше ничего про нее не знала и про Диму не знала, пока однажды не прихватило ей шею на предмет раннего остеохондроза и не отправила ее добрая врачиха участковая на сеанс массажа. А там — здрасьте, Ирочка, которая после благополучного непоступления в мед поступила все-таки в училище, стала вот такой вот массажисткой, работает у них на участке уже давно-предавно, только Люсю не видела, потому что у Люси что, забот других нет, как по больницам шляться. Такая была встреча старых подруг, при этом Люся подвывала от старательных упражнений Ирки над ее бедной шеей, Ирка при этом говорила без умолку.

И про Диму говорила. И про девочку их Машу, дочку, и про то, какие они все растакие счастливой судьбы люди, особенно по части того, как им здорово помогают Димины родители — насчет квартир, дач и автомобилей, пусть даже и отечественного производства. И Люся лежала на казенной кушетке, и роняла слезы, которые вполне можно было принять за реакцию на старательные Иркины движения по облегчению Люсиных страданий. А потом дядька какой-то заглянул в этот процедурный кабинет, Ирка сказала Люсе: подожди, я сейчас. Дядька чего-то шептал Ирке, Ирка отвечала таким противным утробным голосом, пока Люся тряслась под своей простынкой от холода, унижения, что лежит она здесь практически голая на матрасе, покрытом клеенкой, а Ирка со своим смехом. Понятно было бы, если бы она так с Димой, а это вообще какой-то левый, судя по халату, местный доктор, Люся и не хотела подсматривать, даже глаза зажмурила, но все равно сквозь зажмуренные ресницы в слезах мелькал дядькин белый халат — значит, все тут и рядышком. Чтоб не отходя от рабочего места им всем и хихикать на здоровье, пока больные корчатся на своих покрытых желтой клеенкой кушетках. Люся, кряхтя, сползла, оделась кое-как, это пока Ирка куда-то выскользнула, сказав Люсе: подожди, я скоро. Чего ждать-то? Подробностей биографии? Тоже мне жизнь замечательных людей, том триста пятьдесят восьмой. Та же и Ирка, жена Димы...

Больше ни на какие массажи Люся сроду не ходила, хотя ей тогда и назначили целый курс, десять штук сеансов, хотя есть китайская теория, что массаж вроде делать надо нечетное количество раз. Люся вообще больше ни к каким массажистам сроду не обращалась, а вдруг там Ирка опять. Да и боль у нее прошла сама собой, потому что есть что-то посильнее этой боли, которая сначала в шее, потом куда-то в плечо отдает. Ничего, все это вполне переносимо. Зато потом, когда отпустит!

А пока — имеем то, что имеем. Осень, слякоть и полное непонимание того, что случилось. Насчет Кости, который был да сплыл. Это потом Люся догадалась прижать свою подругу Олечку. Люся начнет Олечку допрашивать, потому что этот несчастный для Люси роман случился благодаря стараниям Олечки, которая и познакомила Люсю со своим сослуживцем. Вот Олечка, заливаясь слезами сочувствия, и рассказала, что Костя метнулся к новой барышне у них на работе, ходит с ней туда-сюда по коридорам и обедать ее водит в близлежащее кафе, и домой они вместе уходят, не говоря уже о том, что он эту девушку утром привозит к месту службы на своей красной (цвет-то какой противный) машине. Вот такие дела. С Люсей этот Костя никак не объяснился, бросил только фразу — ты же все понимаешь! Сначала Люсю бросил, а потом слово. Чего там она могла понять, если еще вчера... Ну и так далее, текст написала Марина Ивановна Цветаева. Она, кстати, тоже ответа не дождалась, хоть и была гениальным поэтом, практически как Пушкин.

Так что остались осень и дождь, слякоть и старые демисезонные сапоги, а впереди — утро следующего дождливого дня, а потом и вечер той же осени.

Но в субботу пришла Оля, послонялась по Люсиной квартире, посидела перед телевизором, Люся тоже рядом, обе уставившись в ящик под бодрую дребедень новостей и развлекалок, в основном про жрачку.

— Хочешь есть? — спросила наконец вежливая Люся.

Подруга помотала головой: хочу, но не хочу твоей яичницы, хочу что-нибудь вроде пирожного-мороженого и даже кофе, не растворимой гадости, которую ты, Люсенька, пьешь сама с отвращением, а чего-нибудь всамделишнего. Вот так они и отправились в кафе. Дождь начался, само собой, Люся свой допотопный зонтик прихватила. А вот тут и начали развиваться события. Они, значит, пили свой кофе с пирожными, и мороженое их дожидалось, украшенное всем, чем можно украсить, фрукты там, и сухофрукты, и мед, и сироп, и шоколад, такая вот красота, называется, естественно, «Радуга». Сидят они в кофейне, и за соседним столиком двое — и на них смотрят. Пока про этих парней можно сказать только, что один шатен, а другой скорее брюнет. Вот и все. Что можно сказать, пока даже не разглядишь цвет глаз. И смотрят на них. А подруги наши совсем еще и не знают ничего, что это судьба на них смотрит, подруги наши миленьким образом едят свои сладости, а потом встают, чтобы отправиться под дождичек. И Люся открывает свои зонт, и там наконец ломаются все спицы, так что уже никак эту красоту, антиквариат и винтаж не поправить, а этот зонтик, чудо расчудесное, со всеми его выцветшими цветочками можно отправить только в ближайшую мусорную корзинку. Вот они стоят под козырьком кафе, не решаясь шагнуть в лужу, и вдруг, что естественно, над ними купол раскрывается другого, уже правильного, зонта, рассчитанного на всю компанию. Большой и уютный, всем хватит места под таким зонтом, всем обиженным, всем оставленным, и замерзшим, и продрогшим от одиночества и предательства.

Первой выйдет замуж Оля. А Люся — спустя каких-то полгода. И такое у них теперь любимое время года — осень, с чудесными рябиновыми бусами, с ранетками, с высоким, только осенью бывает такое высокое голубое, ввысь! Небо. Сплошное очарование очей, спасибо Пушкину, а то бы никто и не догадался взглянуть и вокруг, и по сторонам, а так бы и плелись по своим дорогам, ничего и никого не замечая, как говорила Люсина училка в школе, в хвосте современности. Спасибо Пушкину.

Загрузка...