Немножко осени

Это мужья могут быть бывшими, а вот их сестры... Тем более ставшие подругами. Как-то давно, на заре туманной юности, на заре всего, Люся, находясь, несомненно, под каким-то градусом высоты момента, пронзительности его, взялась поучать младшую Славкину сестрицу Верочку:

— Опасайся женщин, у которых нет близких подруг, вообще держись подальше от баб-одиночек, отвергающих само понятие дружбы. И женской, в частности, это такие акулы на выпасе, глотку перегрызут и не заметят, а уж тем более имени твоего не вспомнят. А женщины все-таки друг для друга сестры.

— А мужчины? — раскрыв пошире глаза от восхищения чеканностью формулировки, спросила Верочка.

— А мужчины, — подумала секунду Люся, — братья.

— Да ну, — заныла Верочка, — не хочу как братья, братья... Вон Славка — брат, а толку. Одни нравоучения...

Что было, то было, Славик вообще такой... зануда, что, впрочем, для брака самое то. Если брать классификацию мужиков, давным-давно по хохме составленную Люсей; итак, мужики делятся на зануд, бабников, поэтов, балбесов, лялек и т. д. Всего сейчас не упомнить. Но списочек был не особо и длинный. Так вот Славик, Люсин муж, вполне укладывался в строчку «зануда». И все тут. А что? Девушки всяких любят, вот и Люся Славика полюбила, а на особенности характера внимания не обращала, потому что это все равно что изюминка или орешек в булочке, особенности характера, как будто это цукат или щепотка ванили для букету, вкусу и аромату.

Вот уж дурищей Люся была в своей солнечной юности! Хорошо сидеть, прикрывшись, как щитом или двойной железной дверкой, от всяких напастей, сиди себе за мужем, как сидела тогда Люся, и рассуждай обо всем, что на глаза попадется, как восточный акын. Вижу лопух — скажу, пропою про лопух. Попался на глаза зайчик или суслик какой-нибудь степной — тут же и, пожалуйста, куплетик, запросто, в минуту. И по этой схеме можно и про мужиков потрепаться, особенно когда рядом такие хорошенькие ушки розовые Верочкины. Верочка слушает восхищенно, а двадцатилетняя Люся вещает важно, как училка перед первоклассниками. Та еще была Люся лектриса. Такое время беззаботное, а потом уж, когда Васечка родился, еще лучше стало, потому что Васечка им для красоты жизни был послан, ничем эту красоту им не портя — ни ревом, ни криками, деликатный младенец, улыбался только безмятежно своей безмятежной матери, никаких тебе бессонных ночей и общего раздражения в доме. И тут, значит, Люсе повезло — с таким понимающим мальчиком жизнь вообще сахар, какава со сгущенкой и повидло абрикосовое. Люся даже умудрялась маникюр делать, за что, кстати, ее в поликлинике, куда она раз в месяц приносила свой нарядный кулечек с розовощеким мальчиком, ругали нещадно, словно эти Люсины полированные ноготки могли нанести такой урон, такой урон. Так вот, Люся этими ручками, украшенными перламутровыми ноготками с лаком-бриллиант, точно бриллиант, у него еще цвет при разном фокусе света менялся, забавный эффект, Люся махала руками перед Верочкой, типа, Люся умная, знает все обо всем, может судить, рядить и поучать. Вот такие были дела на тот момент в Люсиной жизни. Десять лет сплошного счастья — это рехнуться можно, так не бывает. Бывает, только при счастье мозгов никогда нет, чтоб понять, что твой выигрыш вот он — глаза твоего мальчика. А уж тем более при такой идиллической картинке еще и мужчина имеется, и не просто так, а натуральный отец, заботливый, любящий эту вот детку, а не просто — сю-сю, какой мальчик. А вполне так, вплоть до пеленок, помыть посуду и самому взять на себя воскресные, когда свободен от работы, прогулки в Центральном парке, а потом и всякие развивающие походы в театры, точно так и было, а не только цирк или кино с мультиками. Десять лет. Рехнуться. И подумать с завистью: повезло дуре. Это Люся потом, спустя уже время, когда жизнь повернулась другой стороной личика, как в комедии масок, играли было только что одну, веселились, прямо закатывались от смеха. А тут — здрасьте, уже ария Чио-Чио-сан практически...

Пройдет и наше горе.

Ты увидишь в дали туманной

Белый парус вон там на море.

Это к тому, что у Люси была еще потребность переложить свои чувства на музыку, что-нибудь из популярной классики, хлебом ее не корми — дай включить музыкальное сопровождение под момент истории. Прямо художественное кино и соответствующий аккомпанемент. Это о чем говорит? Это говорит о том, что настоящих страданий еще не было. Потому что когда ты начинаешь думать о целостности образа: как все это монтируется в кадре, композиция как выстраивается, начинаешь думать и прочие эффекты, и спецэффекты — значит, жизнь все еще тебя балует, качает любовно в своей колыбельке, и все у тебя, бедная Люся, еще хорошо и славненько.

Под музычку Люся устроила страдания, когда у Славика появилась его женщина мечты. Это он так объявил обалдевшей Люсе именно такими словами, хотя никогда не был замечен в стремлении приукрасить действительность, в отличие от Люси, но тут не надо повторяться. И еще он сказал:

— Вот такие дела, Людмила.

Это он, значит, ей, Людмила. Хотя, собственно, что тут удивляться, не Татьяной же назвал, или Маргаритой, или вообще Элеонорой. Но у Люси на тот момент было только одно — как-то осознать, а для этого у нее не было того, что зовется способностью к анализу, это не такая редкость, кстати, просто не надо отвлекаться на глупости и мелочи. Вот Люся отвлеклась, чтоб потом Верочке, кстати, зарыдать:

— Он меня Людмилой назвал!

И доверчивая Верочка приняла новое обращение Славки к Люсе просто уже как шаг к падению, таким вроде для Люси прозвучало это «Людмила» оскорбительным, просто вплоть до унижения.

Такая вот хренота с чувствами. Люсина ранешняя прежняя жизнь была так комфортно организована Славиком, вплоть ведь до дружбы с прелестной доброй Верочкой, так им все было продумано, вплоть до того, что Люся никогда, вообще никогда, не заморачивалась и насчет денег, до элементарного вопроса, что сколько стоит; одна летящая походка, взмах белых холеных рук с перламутровым маникюром и классическая музыка в сопровождение. Так все изысканно.

Люся даже эту Славкину женщину придумала юной печальной красавицей, непременно с косой и грустными, непременно голубыми глазами. Любящая, взволнованная, трогательная. Реальность была совсем другой, и та женщина другой, никакой пасторали, а, наоборот, какой-то ближе к пятидесятому размер одежды, глаза скорее серые, волосы коричневые, блестящие, без всяких старорежимных кос, и вообще — добротная одежда в виде костюма и синтетической зеленой блузки под горло. Крепкие ноги в туфлях на среднем каблуке, сумка-портфель. И во взгляде — никакого столь ожидаемого Люсей испуга перед ней, никакой вины за то, что разлучила, отняла счастье. Смотрела на Люсю настороженно, но скорее из чувства самосохранения. Потому что наслушалась про Люсю всякого, про Люсину искусственную восторженность и про то, что она мелет в основном галиматью.

Это когда они наконец-то встретились в суде, с разводом надо было все улаживать и с разменом квартиры, кстати, тоже. Потому что Люся сказала «нет». Не потому что развода не хотела, не хотела хлопот и унизительных встреч. Это Люся втирала бедной Верочке. Потому что по-настоящему бедной все-таки оказалась сестра Славки, это же Люся ввалилась к ней со слезами и прочей реактивной мелодрамой, с сонным Васечкой, которому надо было к восьми в школу завтра, а мать никому не давала успокоиться, даже есть толком не давала Васе, а потом и спать. Это когда Верочка отважно сказала: «Живите здесь. Куда вы пойдете?»

Это был первый порыв, естественный для любого цивилизованного человека, если к нему врываются на ночь глядя невестка, теперь уже бывшая, с племянником. У которого с собой даже нет ранца с книжками и тетрадками. А Люся принялась махать руками. Пока, значит, Верочка пыталась что-нибудь приготовить на скорую руку, чтоб накормить этих беженцев.

Люся таким образом прожила у Верочки, с ума сойти, два года. Квартира, заметим, однокомнатная. Верочка перешла на кухню, сначала спала просто на полу, а когда стало ясно, что Люся так и будет страдать, ничего не предпринимая, купила раскладушку. Ноги, получается, почти в коридоре у входной двери, и вставать надо раньше всех, чтоб у этих всех была возможность использовать кухню уже по прямому ее назначению.

Когда уже Люся проснулась окончательно, когда взглянула на себя более или менее трезво, она поняла, что в лице Верочки встретила настоящего, не придуманного, без всяких там оперных и прочих ассоциаций, ангела. Терпеливого и сострадательного. Потому что правильнее всего с любой точки зрения, даже если взять самую что ни на есть снисходительную, Люсю нужно было бы для начала направить за справкой, а потом уже по известному адресу. А работала тогда только Верочка, чтоб, значит, у Васи были витамины. И книжки с картинками.

Потом Слава все-таки разменял квартиру, а Люсю на ее новую жилплощадь пришлось везти практически силой, она упиралась, почему-то решив, что Верочке без них с Васей будет плохо. Еле уломали дуру. Потом еще Люсе что-то мешало пойти работать. Все какие-то обстоятельства.

На работу она все-таки пошла, потом на другую, все там ее что-то не устраивало. В себя Люся пришла, когда поняла, что работа работой, но контакт с ребенком теряется, если вообще не потерян. Потому что сын Василий родную мать не слышал вообще, он еще мог ответить на пару вопросов, если их задавала Верочка, но Верочка говорила тихим в основном голосом, а Вася искал выходы на отца. А у отца к тому времени была уже парочка горластых парней, там вообще было не до Васи. Хотя от него вроде никто и не отказывался, прямо на дверь не указывали, но ясно было, что, Вася, ты должен все понять правильно, большой вроде парень.

В общем, у Васи — тоска и переходный возраст, а мать по-прежнему грезит. С ней скучно. В общем, этот параллельный сюжет. Хочешь не хочешь, а Люсе пришлось оставить такую полюбившуюся игру в печальных, оставленных всеми русалок и всерьез заняться сыном, а она этого не умела. И пришлось срочно все наверстывать. Нормально пришлось побегать — и за Васей, и денег зарабатывать уже без нытья и аргументов типа нравится не нравится. Так что там неизвестно, кто взрослел — Люся или ее сыночек. Так вот они параллельно друг к другу присматривались. Тут Люсе сделалось не до маникюра, потом еще Верочка на ровном совершенно месте упала и в двух местах сломала ногу, сложный там был перелом, затянулась вся эта катавасия на полгода практически. Потому что понятно, что гипс сняли, а потом ломали снова, все неправильно срослось. И Люсе уже было не до изображения Эвридики, настоящая суровая действительность подступила. Короче, Люсе уже хорошо было за тридцать, когда ее детство наконец кончилось.

Верочка поправилась, конечно, Люся хороший уход организовала. И Вася, собственно, подрос, чтоб не мотать нервы самым близким. Можно было б и вздохнуть с облегчением и, собственно, расслабиться, рассказать про какое-нибудь светлое утро. Когда Люся, вполне уже адекватная тетенька, встречает Верочку и Васю на кухне с тарелкой пирожков с капустой или суфле с клубникой, чай горячий, штора пузырится от теплого ветерка, бодрая песенка по радио, и все счастливы. А вот и нет. Потому что опять параллельный сюжет, эти сюжеты постоянно накладываются один на другой. Как голоса, и не знаешь, что выбрать. Потому что тебе-то уж точно не расслышать, что главное. Это главное выяснится через много лет, когда уже все правильно. Или, что чаще, неправильно. Решишь. Если сумеешь обойти все ловушки.

Короче, Люся вдруг влюбилась. И не в кого-то, а в мужика, с которым встретилась, естественно, у Веры, и чего-то там сразу навоображала: что этот мужик — Верочкина пассия. Или кавалер. Или хахаль. Как правильно сейчас назвать роль мужчины при женщине? И вот таким образом Люся провела не одну неделю, борясь, натурально борясь со своими чувствами, пока не вышла из своей борьбы просветленная, решив окончательно, что она ничем не оскорбит их светлых отношений с Верочкой. Такая достойная она получилась женщина Люся. И была немало удивлена, да что там удивлена, ошарашена, когда Верочка сказала ей, что Андрей, мужика Андрей звали, очень интересуется, что эта за такая славная у Верочки родственница. И этот Андрей никакого отношения к Верочкиным сердечным делам не имеет. Пока, значит, Люся проводила свои мероприятия по вивисекции, Андрей культурно пытался выудить из Верочки информацию непосредственно уже про саму Люсю, назвав ее для начала славной.

Вот такие дела, собственно. Здесь важно что? Чтоб опять не наломать дров, потому что трудно, конечно, поверить, что жизнь не нуждается в твоих подсказках, не нуждается в твоем убогом украшательстве. У нее своих возможностей хватает, она сама в состоянии все украсить, нет нужды лепить свои убогие тряпочки и елочные игрушки. Которые бьются, кстати, очень быстро бьются. Все будет вовремя, ты только не дергайся и не подгоняй. Придет, обязательно придет твое время года. Только твое. И что из того, что за окном осень, когда у тебя в душе весна. Немножко осени за окном совсем и не помешает.

Загрузка...