Коралловые бусы

Чтобы успокоиться, Настя еще долго сидела во дворе на лавочке, изредка поднимала голову и смотрела на ярко освещенные окна своей квартиры. «Катя дома, все хорошо, сейчас мы вместе поужинаем с ней, попьем чаю, я буду делать вид, что ничего не произошло. Да Катя, собственно, ничего и не заметит, дети вообще не очень внимательны к проблемам взрослых, а тем более родителей», — думала Настя, закутываясь в плащ. Хорошо, что дождь кончился, а то сидела бы она сейчас, как цуцик, на мокрой лавке. На первом этаже у соседей телевизор взвыл бравурной мелодией, приглашающей зрителей к просмотру программы новостей. «Поздно уже, пора», — вздохнула Настя и нехотя поплелась домой.

Перед самой дверью нацепила на лицо приветливую улыбку, так и зашла в дом — улыбающаяся, неунывающая мамаша семнадцатилетней дочери Екатерины, все им нипочем, и все у них распрекрасно.

— Кать, я пришла, ставь чайник, — бодренько закричала Настя в пространство квартиры.

Катя не откликнулась, Настя нашла ее, свернувшуюся креветкой, в своей комнате на кровати, дочь, судя по всему, ревела уже несколько часов: лицо опухло, глаза заплыли, она только вздыхала горько, уткнувшись в подушку, измазанную цветной тушью и помадой. После недолгих уговоров, Катя всегда была нетерпеливой, Настя выяснила, что причина дочкиных слез в том, что Антон, тут Катя опять залилась слезами, ее бросил.

Настя перевела дух и чуть не выпалила: ну и слава Богу. Не то чтобы Антон ей не нравился, здесь у Насти хватало ума сообразить, что ее отношение к Антону ровным счетом ничего не значит, как сама Катя решит, так и будет, характер еще тот. Пугало ее и расстраивало, что в этой Катиной влюбленности, ладно, большой-пребольшой любви, не оставалось места на собственно саму любовь, с ее мечтами и томлениями, потому что была одна нервотрепка. Сразу, как только Катя познакомилась с этим Антоном, так все и началось. Нервы, слезы и причитания. Ни одного практически дня этих, сколько? Четыре месяца? Пять? Полгода? Одни переживания и один практически вопрос — Антон не звонил? А Антон, кстати, не очень-то и звонил. Больше сама Катя, хоть и старалась выдерживать характер, сидела мужественно и делала вид, что ее не особо заботит чье-то там невнимание, но потом сдавалась, набирала дрожащими пальцами телефонный номер и, пытаясь быть храброй, несла обыкновенную околесицу, что несут все девушки всех времен и народов.

Настя дочку в этот момент остро жалела. Но не вмешивалась. Хотя хотелось обнять дурочку и сказать, что ну его, этого Антона. Подожди ты, не звони. Надо будет, он найдет тебя, а если нет, то таких Антонов в твоей жизни будет сто миллионов человек на один квадратный метр. Но не говорила Настя таких слов своей дочери Екатерине. Хотя бы потому, что все было бы тогда неправда. И вот этот конкретный Антон, конечно же, незаменим для ее пылкой дочери, он для нее сейчас вся планета, и кто его знает, как там будет, как обожжет ее эта любовь, на какие долгие годы... Главное, не лезь, предупреждала сама себя Настя и старалась отвлечь дочь разговорами о пустяках, теребила какими-то дурацкими вопросами про учебу. Хотя знала прекрасно, что Катя прогуляла уже две математики подряд, все звонили — и классная, и математичка — и пугали Настю страшными карами несданных экзаменов и перспективой попадания в ПТУ. Или вообще — в дворники или посудомойки.

Какая там математика, думала с тоской и жалостью к дочери Настя, у дочери сейчас что-то поважнее и повыше самой что ни на есть развысшей математики, у нее судьба и чувства, как жаль... Как жаль, что судьба крутит свои витки и что когда сто лет назад, сто лет Настиного одиночества назад... Вот так же она сама, шестнадцатилетняя Настя, рыдала в подушку, только утешить и понять ее было некому, и что рвалось ее бедное сердечко, и путались мысли, и было чувство, что в грудную клетку вставили большущую глыбу из льда и этот лед колет, и жжет, и режет, и так больно, что впору задохнуться. Кстати, тогда у Насти тоже были проблемы с математикой, и крики были, и про ПТУ она слышала.

Все должно повториться. Или прийти само собой, и ничего нельзя забывать, вот хотя бы потому, чтоб не мучить расспросами свою дочку, любимую и бестолковую дочку Катю. Потому что все правильно — ничего важнее нет этих слез. Никакая математика...

Настя дала дочери поплакать, увела ее в ванную и умыла там зареванное Катькино личико, глазки дочкины любимые, карие, промытые слезами, нос распух. Катя была такая сейчас трогательная и смешная, говорила в нос и тыкалась матери сопливыми щеками в нарядную блузку. Настя повела ее на кухню и кормила там практически с ложки, а Катя сидела и держала ее обеими руками за край одежды, и ела послушно, и пила горячее молоко, позволила себя переодеть в пижаму, и легла послушно, и тотчас же уснула. «Какая она еще маленькая», — подумала опять с жалостью Настя. Ей бы еще во дворе гонять на велике и детские книжки читать про приключения, а не слезы лить из-за неразделенной любви.

Потом Настя еще мыла посуду, собрала по комнатам кучу каких-то стаканов с недопитым соком и газировкой, огрызками яблок и конфетными фантиками, готовила обед на завтра, стирала, чутко прислушиваясь, не разбудил ли Катю звук льющейся воды. Когда все дела были сделаны, взглянула на часы и с удивлением увидела, что времени уже третий час ночи. Быстро все бежит и бестолково, еще подумала, что сейчас будет ворочаться и не сможет уснуть, но дочкины неприятности как-то сбили ее с привычного каждой женщине круга мыслей жалости к себе, своей напрочь загубленной жизни и несчастной бабской доле. Уснула она почти сразу, как только голова коснулась подушки.

Утром все, конечно, проспали, покрикивая друг на друга и толкаясь в узких проемах, дочь и мать все-таки успели — в школу и на работу. Настя тряслась в маршрутке и думала, что вот эти завтраки с дочерью — самая счастливая часть ее жизни. Самый простой бутерброд, яичница с сыром и колбасой, когда они есть — эти сыр и колбаса, приветливые слова, какая-то денежка на пустяки, на завтраки дочери в кармашек ее джемпера, торопливое чмоканье в тугую и розовую щечку.

Ближе к обеду Настя вспомнила почти с сожалением, что ей совсем не удалось поплакать самой уже из-за своей несложившейся личной жизни и что ее тоже вчера отправили в отставку, или как там называется то, когда женатый мужчина говорит, что пора все заканчивать, потому что жена начала что-то подозревать, и ему не нужна эта двойная жизнь. Можно было бы тогда завести злой и бессмысленный разговор, припомнить, что эта двойная жизнь продолжалась ни много ни мало — а около года, и его все устраивало. Но умение закатывать истерики, сцены и скандалы никогда не было сильным Настиным местом, она вообще ничего не понимала в борьбе, в схватках и боях без правил. Не то чтобы не умела конфликтовать, просто всегда было ясное понимание — если нет отношений, то и зачем устраивать их выяснение. А слова? Слова хороши для любви и комплиментов, для долгих телефонных разговоров и просто разговоров, а когда все кончается, то никакие в мире слова не вернут любовь или что там было. Да уж, вспомнила Настя их первую встречу, сели в одно такси и приехали практически по одному адресу, а потом еще долго не могли расстаться. Страх, что увязнет она в этих отношениях, появился сразу. Хоть и давала себе слово прекратить все сейчас, завтра, послезавтра. А в такси нашептывал вкрадчивый голос Аллы Пугачевой: «Привези, привези мне коралловые бусы...» У Насти потом, как у собаки Павлова, возникал стойкий рефлекс на эту песню — мгновенно она как-то переносилась куда-то, где была бы счастлива, даже смутно она догадывалась, что песенка эта незамысловатая совсем и не об этом человеке, с которым, может, и не надо бы больше встречаться. Просто ей хотелось любви. Он сказал, что любовь их настигла. Только верила ли Настя?

Тогда утро, начало дня, и Настя ехала к заболевшей сослуживице за нужными Степе, их начальнику, бумагами, Степа бы и сам поехал, излишней придурочной гордостью не страдал, но у трудоголика Степы, как всегда, куча дел, вот Настя и отправилась... Год длился ее роман, Настя говорила себе, что у нее роман. А подружка ее и наперсница скептичная Вика фыркала и называла все своими словами, не очень приличными, но справедливыми. Вика, как и Настя, воспитывала одна ребенка, так что проблемы у подруг были общие, только вот восторгов последнего Настиного увлечения Вика не разделяла. Она вообще за людей не считала тех мужиков, что гуляют от своих жен налево, презирала таких, жалела Настю, конечно, но так, в основном как умалишенных — делает, а не отвечает за последствия.

Они все когда-то учились вместе — Вика, Настя и Степа. Вику с Настей как раз Степа и разыскал, когда обе сидели без работы, с детьми на руках, оставленные своими безалаберными мужьями, Степа тогда был еще женат на их однокурснице Ирке. Но Ирка махнула хвостом. Нашла себе паренька посмазливее и побойчее. Так что у них, как говорила Вика, клуб одиноких сердец имени сержанта Пеппера. Последнее время Вика стала замечать, что Степа как-то особенно вздыхает, грустно и застенчиво, когда видит Вику, Вика вроде тоже понимала все правильно. Но опыт многолетней дружбы и особенно Степиной опеки сделал свое дело, и трудно было им сейчас менять что-то в своей хоть и плохо, но налаженной жизни. Настя возмущалась и обвиняла Вику в трусости, Вика краснела и соглашалась, что трусит, но и не может же она сама пойти и предложить старому своему друг Степе руку и сердце!

— Я же, Настя, девушка, — застенчиво вздыхала Вика.

...В тот день к вечеру опять полил дождь, Настя позвонила домой и успокоенная голосом дочери подумала, что вот хорошо бы сейчас выпить вина с подружкой, поговорить с ней о том о сем, пожаловаться на судьбу. У Вики в кабинете маялся, и видно было, что без дела, их начальник Степа, и видно было тоже, что и ему некуда податься в этот дождливый вечер.

— А давно мы у тебя в гостях, Вика, не были, — начала Настя.

— И голубцов мы твоих давно не пробовали, — храбро встрял в разговор Степа.

В общем, в тот вечер были и голубцы, и немереное количество вина, и песни они горланили, особенно самую Настину любимую про коралловые бусы, орать можно было и погромче, потому что сын Викин уехал к бабушке, а из-за непогоды решил там остаться ночевать.

Замечательный был вечер, просто замечательный, голубцы они, конечно же, купили в ближайшем магазине и весь вечер хвалили хозяйку, хотя ужин готовил Степа, и вино наливал им Степа, и вообще Степа за ними ухаживал, а подруги только млели.

Когда Настя все-таки собралась домой и машина уже пришла, а Степа и Вика пытались еще посадить ее в эту машину, Настя вырвалась, отбежала от них на два шага и произнесла прямо под звездным небом горячий монолог о том, какие Вика со Степой непроходимые дураки, потому что они любят друг друга давным-давно, только вид делают, а зачем, когда есть любовь, дороже которой... Тут Настя запуталась в словах и сердитая села в машину.

Дома ее встретила умытая, чистенькая Катя с заплетенными косичками, такая трогательная в своей пижаме с картинками из мультика про Винни-Пуха, в руках у дочери был учебник математики.

Потом дожди кончились, или времени уже не было обращать внимание на непогоду, дочка, несмотря на все страшилки, сдала математику на «хорошо» и поступила в институт. Осенью Степа и Вика поженились. Под Новый год пришел мальчик Антон мириться, но Катя смотрела на него такими спокойными и жалеющими глазами, что Антону ничего не оставалось делать, как отправиться восвояси. Потом еще звонил бывший Настин женатый кавалер, но Настя даже договорить ему не дала, просто положила трубку. Некогда им было, они с дочерью накрывали на стол, горела елка, по телевизору пела старую песню Алла Пугачева, конечно же, про коралловые бусы, но теперь эта песня была просто про жизнь, просто про счастье, которое обязательно придет, просто нужно ждать. Настя улыбнулась дочери и загадала желание. Какое? Лучше вслух не говорить, а то мало ли что.

Ах, да, про бусы-то про эти самые, ну, коралловые... На третьем курсе Катя пошла подрабатывать и купила матери эти самые настоящие коралловые бусы, такого нежного оттенка, цвета... словом, кораллового. Настя как раз платье сшила, свадебное, ну да, она в тот год как раз замуж выходила за одного очень веселого, очень умного и хорошего человека, так что бусы эти были в самый раз.

Метки:
baikalpress_id:  44 322