Долго и счастливо

А вот на ту работу Ирку не взяли. Сказали, что позвонят, и не звонили, а Ирка ждала, ждала. Только потом узнала, что там все уже было ясно, с самого начала. Что возьмут уже приготовленную заранее чью-то племянницу, а собеседования, кастинги, требование резюме — это все так, игры, положено так сейчас играть, конкурсы типа. Ирка даже ревела от унижения потом, что вот выкладывалась, старалась понравиться, а на нее смотрели со скукой, и вопросы эти идиотские. Психолога даже позвали, стрем.

Не потому рвалась Ирка в ту контору, что контора расчудесная или денег давали вагон, а потому что хотелось от Юрана сорваться — вот что. А идти в никуда? Было уже в Иркиной жизни — когда в никуда, хотя бы и развод взять. Такая получается многоопытная девица Ирка в неполные двадцать лет. Так что имеем опыт, имеем. Вот интересно, нужен хоть кто-нибудь, по-настоящему нужен, другому человеку? Правда интересно.

Ирка однажды подумала, что есть вот люди, которые не умеют правильно влюбляться, как есть те, что не умеют пить. Не потому, что под стол сразу валятся. Хотя и так сколько угодно. А вот пьют и потом сразу глупыми делаются. Щечки глупо розовеют. Движения бессмысленные, вообще глупо. Так и в любви — кто не умеет, хоть как его учи. Ирка про себя самокритично думает, что сколько было у нее этих попыток насчет влюбиться — а все выходит так же, как в этом идиотском собеседовании. Ты соловьем заливаешься, рассказываешь всю-всю правду, а в результате — на тебя смотрят только потому, что время есть, надо его убить, так что пока послушаем. Ирка считала, что в любви она глупа и бездарна, неталантливая совсем. Руками машем, все сносим по дороге. А вид при этом как у курицы, может, и забавно посмотреть пару минут, а потом — не смешно. Есть вот другие девушки, ведут себя так, что залюбуешься, смотрят умненько и себя не теряют ни при каких обстоятельствах, не сносит башку у такой девушки, она не дерганая все равно остается. Голос у нее не срывается, не краснеет она позорным свекольным румянцем, вплоть до носа и ушей, точно, именно так. И нос, и уши. Стрем!!!

А у Юрана придирки. Вот как он обычно разговаривает?

— Не соблаговолите ли вы, сударыня, — вот так и обращается.

А сам смотрит сквозь нее, иногда только взгляд задержит. Например, может на юбке, и сразу понятно, что его совсем не интересуют Иркины ноги. Нормальные, кстати, ноги, а смотрит он, потому что его секретарша напялила опять Бог весть что, из дешевенькой ткани юбочка, когда положен из дорогого льна костюмчик. К примеру, как у Мымры, жены его. Пройдет Мымра мимо, вежливо улыбается, а сама... Хоть и делает вид, что ей видеть Ирку — сплошное удовольствие.

Жена Юрана — это совсем другая жизнь, не имевшая не то что родства, следовательно, принятия, не имевшая вообще никаких точек соприкосновения, следовательно, и не имевшая понимания или хотя бы желания понять — не понять, но взглянуть-то хоть раз с любопытством можно? Все другое! Другой это вообще-то даже ум, хотя не была Ирка глупой, и не считала она, кстати, и Мымру глупой. «Не наше это», — хотелось Ирке иногда взвыть, как будто Мымра шпион, а Ирка — пытливый разведчик, разгадавший тайну. Другая получается температура жизни у этой Юрановой жены, Ирка бы не удивилась, к примеру, если бы узнала, что Мымра не ест мяса, а ест речную гальку килограммами, или вообще не ест никогда и ничего. Хотя как же, видели — насчет еды. Юран болел в прошлом году, Ирка привезла бумаги на подпись. И пока ждала его в коридоре, заглянула в ближайшую открытую дверь просторной Юрановской квартиры. Там у окна стояла Мымра в пижаме или в какой-то хламиде, может, это у нее прикид такой домашний, и что-то нажевывала. Тарелка на подоконнике, заваленном всякой дрянью, и стол завален дрянью, и вообще все горизонтальные площади, мойка вот еще, полная грязной посуды, посреди этого бардака Мымра в своем диком прикиде, волосы на башке уложены, морду, значит, накрасила, а бардак кухонный разгрести не удосужилась. Потом Ирка думала долго об этом, в частности: почему она так возмутилась, еще давай себя по привычке критиковать — просто у женщины, в отличие от тебя, Ира, заботы другие, повыше, а кухонная посуда, может, для приходящей прислуги. А?

Мымра приходила в контору, скользила взглядом по тому месту, где сидела Ирка, взгляд — не передать: словно на Ирке шапка-невидимка. И вот еще что — иногда на Мымру находили приступы болтливости, она сидела подолгу в приемной, и было понятно, что Мымра любит поговорить, и говорит долго и неинтересно. Опять же не потому, что Мымра умная и шпарит про что-то заоблачное, чего куцый Иркин ум не в состоянии охватить, нет, вроде и разговор касался привычного: погоды, природы, здоровья Юрана, чтоб Ирка ему меньше заварки в чай наливала или кофе подавала все-таки не такой крепкий, — все равно не выходило контакта. Мымра была непонятно какого происхождения, с каких гор она спустилась, из каких областей и местностей прибыла. Ирка прямо из себя выходила, когда видела их вместе — Юрана и Мымру. И Юран шел с Мымрой как под конвоем, и у него лицо — как у арестованного народовольца.

Не было в Иркином чувстве к жене шефа той естественной и понятной любой «бедной» девушке зависти к чужому богатству, успеху и покою, которую дает это сочетание — человек мало того что богатый, он еще и успешный, то есть не тужится и не жадничает. Гнева у Ирки не было тоже, только ярость и стыд за бессилие своего чувства. Таких, думала она про Мымру, ничем не проймешь — ни лестью, ни тем более пренебрежением. От того и тоска накатывала временами, и хотелось бежать, скинув босоножки, прямо босиком припустить по ковровым дорожкам коридора, по крутой лестнице мимо охраны, прочь от воспитанного Юрия Федоровича, который, кроме как «уважаемая Ирина Алексеевна», и не обращался к бедной Ирке.

А в конторе Юрана обожали, местные девушки даже пробовали так же обожать Мымру, но не получалось это у них искренне, поэтому затеи насчет полюбить Мымру были оставлены, а вся сила любви — одному Юрану, и такой Юран у них, и эдакий. Ирку все пытали насчет Юрановских тайн, Ирка напускала многозначительную секретность, а на самом деле и рассказать было нечего, даже если бы и хотела — никаких закидонов, обычный мужик, работа, работа и работа.

Еще думала Ирка о своей матери. Получалось, что мать — практически ровесница Мымры, отец — ровесник Юрана, одногодки; и не в том дело, что Юрана возит шофер Коля, а Иркин папачес — слесарь в домоуправлении, откуда его с регулярностью раз в год торжественно увольняют за пьянку, а мать Иркина добросовестно и с лицом честным трудится уборщицей в их поликлинике — у матери действительно лицо слишком скорбное, словно говорящее: да, мы бедные, но честные.

Сколько себя Ирка помнила, ей всегда хотелось убежать из их дома, где все детство одно и то же — материно подавленное «Ох, за что мне это» и бегающие глаза отца. Главное, что Ирке было жальче всего папу, ей хотелось подойти тихо к нему, взять за руку, погладить по рано облысевшей голове и тоже увести с собой куда-то, где не смотрят женщины таким осуждающим взглядом, не стонут изо дня в день и не жалуются бесконечно старухам на лавке на беспросветную нищету. Сестра Иркина Надя так и сделала — ушла из дому лет в семнадцать. Сняла Надя квартиру и мотала все нервы влюбленному в нее с третьего класса Косте.

Костя неожиданно для всех, в том числе и для Нади, пошел в гору, обзавелся двумя сначала ларьками, а потом и полноценными продуктовыми лавками с бакалеей. Правда, он с горя, что Надя его не любит, женился сразу после армии, привез оттуда тихоню Люду, а Люда в городе обжилась, опробовала голосовые связки на предмет супружеского рычания и, хорошо усвоив, что все беды у нее от Нади, старой Костиной зазнобы, открыла боевые действия. Надя, может, и внимания не обратила на Костю, но такое упорное преследование ее Костиной женой заставило по-новому взглянуть на бывшего воздыхателя. Сначала Надя встречалась с Костей, чтоб досадить его жене, а потом, видя непростое положение мужика, даже и жалела сначала, ну а дальше, что нередко и бывает, увлеклась. Жена не сдавалась, Костя метался между чувством и долгом, а Надя с каждым днем все больше и больше увязала в болоте, или трясине, или как там назвать длительные отношения с мужчиной влюбленным, но вялым, если не сказать, нерешительным, если вообще не сказать — трусливым.

Так что Ирка нагляделась на то, как люди изо всех сил стараются угробить свою единственную и неповторимо прекрасную жизнь, превратить ее в череду дней унылых, убогих и мутных: что мать с отцом, что родная сестра Надя — бесполезные битвы непонятно за что. За любовь, что ли? Вот это и есть любовь?

Ирка сходила замуж однажды, думала, по любви, оказалось, чтоб из дома сорваться. Прожила с парнем полгода, но уже было видно — маленький старичок, и что делать с ним, неизвестно, потому что он только изводил Ирку замечаниями, что она неправильно посуду моет или рубахи сушит, ну да, был у него такой прикол — чтоб рубахи правильно на веревке развешивать. Немногим, кстати, старше самой Ирки паренек, может, года на два всего. А уже зануда, будто ему завтра на пенсию по выслуге лет. Пока Ирка, значит, руками машет восторженно и говорит невпопад. Ушла от него Ирка — и опять домой, под аккомпанемент материных стонов про загубленную жизнь. Вот тут и подвернулась ей работа у Юрана. Скоро два года как Ирка у Юрана в секретаршах. А недавно поняла, что лучше сваливать, заметалась, засуетилась. Все как-то плохо было Ирке в ее двадцатилетней жизни — и дома ей места нет, и на работе чужая, хотя к ней вроде все хорошо относятся. Вот ходит себе Ирка и мается, и тоска ее жрет поедом, и неинтересно все — что подружки, что мужики-приставалы вроде Юрановского водилы Коли. Вот уж кадр, противный, духами от него, как от бабы, разит, весь такой парикмахерский, рубахи белые, майки переодевает, если жара, по два раза на дню. Интересно, с собой возит или заезжает куда прикид сменить? Ирка однажды увидела с отвращением, что Коля сидит в машине, Юрана ждет и ногти себе подпиливает. Хотя это, наверное, нормально — чистые ногти. Но вот вид мужика, увлеченного маникюром, вызвал ужас. А еще к Ирке клинья бьет и манеру перенял Юрановскую — не соблаговолите ли вы, милая барышня, отобедать со мной сегодня. Ирка открывает рот, чтоб назвать адрес, куда хочется отправить Колю, но пока сдерживается. Так, Ира, все хорошо, Ира, считаем до десяти, Ира.

Днем позвонила сестра и сказала, чтоб встретились срочно-срочно, есть что-то важное. Ирка пришла в кафе, они с сестрой для душевных разговоров встречаются не дома, а на людях, в стороне от родительских ушей.

Надя сообщила ошарашенной Ирке, что выходит наконец замуж, и совсем не за Костю, а за хорошего человека Славу. И еще Надя отдала Ирке ключ от своей малосемейки, Ирка, значит, теперь будет жить одна — это раз, поступает на будущий год — два, Надя ей оплатит, если Ирка не сможет сама. И третий сюрприз был в тот вечер. Пока Ирка, значит, переваривала свалившиеся на нее новости, по залу кафешки прошла пара. И кто же? Мымра с Юрановским водилой Колей! Вот кто! Воркует Мымра, как влюбленная малолетка, а Коля пыжится и вид делает, что надоело ему все и ухаживания боссовой жены — уже в печенках. А Мымра смотрит с нежностью, или со страстью, или как еще смотрят эти женщины, имя которым — жена цезаря, что вне подозрений, на кусок мяса. Вот и был этим лакомым куском парфюмированный Коля в ослепительной белизны футболке. Парочка. Гусь да гагарочка.

Ирке захотелось опять куда-то бежать по обыкновению, может, даже придушенным шепотом, меняя голос, сообщить Юрану последние известия. Или подойти к Мымре и сказать наконец все, что она думает о таких, как Мымра. Никуда не пошла, конечно. Но что-то Юран сам дотумкал, видно, потому что через полгода, что ли, Ирка, кстати, уже училась в универе, но продолжала у Юрана работать, состоялся сопровождаемый громким Мымриным визгом в приемной развод. Коля тихо смылся еще до разборок, всех конторских девиц трясло от возбуждения в ожидании Иркиных рассказов, но Ирка хмурилась и на все расспросы отвечала — не знаю, не видела. Потом девицы и отстали.

У Нади родился замечательный пацан, Ирка буквально пропадала у сестры, водилась с мальчиком, гуляла с ним на набережной, там все гуляют — что мамаши с детьми, что парочки. Вот там Ирка и встретила Юрана. Сначала даже не узнала — такой Юран был молодой, моложе всех на той набережной, он бережно вел под руку женщину, они были настолько вдвоем, настолько поглощены друг другом и своим счастьем, что Ирка могла пялиться сколько угодно, никто бы ее и не заметил. Какая это была женщина! Очень спокойная и понятная своим счастьем, когда просто смотрела на Юрия Федоровича, только смотрела.

А Иркин отец волшебным образом, просто в один день, завязал с выпивкой, Иркина мать сделала химку, немножко дурацкую, но трогательную. А на прошлой неделе Ирка подарила ей губную помаду, мать застеснялась — наверное, яркая, но все равно сразу накрасилась, и все увидели вокруг, что она милая очень женщина и добрая. Вот и будут теперь все жить долго и счастливо. Долго и счастливо.

Загрузка...