И пошла след в след

Захаров ушел к Наде, потому что разлюбил Верку; это он Наде так сказал, но и, собственно, Верке. Но Верке не сразу. Он еще ходил туда-сюда, делал вид, что мучается, перед Надей делал этот вид. Захаров вообще-то не пошел бы на ПМЖ к Наде, если бы у него была собственная жилплощадь. Конечно, жилплощадь имелась, но там мать. А каково это — жить с матерью тридцатилетнему мужику? Снимать квартиру не хотелось, морока одна, денег опять же стоит. Поэтому когда Захаров встретил Надю на улице, то мельком еще подумал, что глаза у нее по-прежнему коровьи, она так на Захарова всегда смотрела — коровьими глазами, еще в школе, а у него всегда были какие-то другие девушки. Надя шумно вздыхала и смотрела этими печальными коровьими глазами. Любила она Захарова. И Захаров тогда же на улице понял — все еще любит. А с Веркой трудно и муторно, от Верки вообще неизвестно чего ждать. А неизвестность для мужика — это последнее дело. Не любят мужики сюрпризов. А Надя — вот она, руку протяни. Прямо оттуда, с улицы, можно было бы пойти к ней и остаться навсегда, это Захаров сразу почувствовал и понял — возможность появилась.

Последний год с Веркой — ну в баню. С Веркой жить — это значит жить не своей жизнью, потому что Верке неизвестно что надо. Например, чтоб Захаров не пил в общаге со студентками. Где он собирал этих студенток, неизвестно, но все имелось — и общага, и студентки. А у Нади Захаров мог валяться пьяный сколько угодно, а Надя вздыхала только сочувственно, неслась за минералкой с утра, а когда опухший Захаров требовал жрать, ставила еще чего и покрепче и смотрела умиленно, как же, Захаров — натура тонкая, страдания его от несовершенства мира. Мир тяжелый и враждебный, никто его, Захарова, не понимает — его мятущуюся душу только Надя и понимает. А Верка в таких случаях замолчит на трое суток как минимум, смотрит сквозь него, а Захаров при этом чувствует себя мышью, попавшей в мышеловку. А какому мужику понравится себя чувствовать мышью? С Надей по-другому. К Наде можно друзей привести в одиннадцать, она только рада будет, подкладывает в тарелки гостям, смеется. Счастливая, получается, женщина. А какой мужик откажется от счастливой женщины? В смысле, от того чувства, что он и только он может принести женщине счастье. А Верка с ним жила как под пытками. У нее и лицо делалось такое мученическое, когда она Захарова видела.

И говорила она ему после гулянок только одно:

— Ты, Юрочка, вообще никто. Смесь свиньи и мартышки — вот ты кто.

А какому мужику понравится чувствовать себя этой смесью? Но ничто не вечно под луной, потому что Надя тоже какая-то нервная стала, это уже когда у Захарова ребеночек родился, крикливый Ванечка, а Надя, получается, толком ничего при этом не умеет. Потому что одно дело — смеяться захаровским шуткам в компании захаровских друзей, пить с ними водочку и рассуждать о всяком таком возвышенном, а другое дело — Ванечка, тем более когда не знаешь, придет Захаров сегодня вечером или не придет. Одна тревога и сумбур. Захаров даже и не заметил, как у Нади характер стал портиться и меняться, он однажды вообще с удивлением стал в Наде узнавать Веру, прямо слово в слово — и про мартышку, и про свинью.

И вообще, все какие-то психи сделались. И Надины родители, и захаровская мать, Надя бегала к ней жаловаться на Захарова, а та сначала выслушивала сочувственно, потом ей надоела Надя эта безмозглая, так она Захарову сказала, даже Ваню она брала с неохотой, потому что Ваня тоже какой-то психованный. Ну это, конечно, откуда быть ребенку нормальным, если родители полоумные. Но Надя все равно оставляла у свекрови Ваню, пока носилась по городу, выискивая Захарова, прямо среди ночи могла прибежать к друзьям, ее за это жены захаровских друзей очень презирали, потому что, считали они, это она лицо теряет. Женщина должна молча ждать и переносить трудности. Вот как Верка, вспоминали они. Хоть бы раз позвонила, выискивая Захарова. Короче, Надя достала всех. А как быть-то, если женщина мучается?

Захарову хотелось свободы и покоя. Но Надька не понимала таких простых мечтаний Захарова, она вообще и сама четко не могла сформулировать, чего ей самой-то хотелось бы. Раньше она говорила ему: лишь бы ты, Захаров, рядом был. А потом все больше про деньги, и что он пьет много, и про баб говорила. А какие бабы?

Захаров волосы завязывал в хвостик, а Надя смеялась над этим хвостиком, говорила — клоун. Тем более что Захаров начал толстеть как-то быстро. Так что, какие бабы? Он вообще устал уже от того, что называется отношениями. Он не хотел никаких отношений, хотел выпить на кухне со старым другом. Но никаких друзей что-то не просматривалось, а те, кого Захаров в минуту вдохновения так называл, были все сплошь какими-то подкаблучниками, и их жены гнали Захарова с теплых кухонь, как подзаборную шавку.

Прямо в дверях спрашивали, если Захаров приходил, причем со своим, заметим, с закусью приличной и выпивкой, а эти жены стояли в дверях, как почетный караул. Только караул молчит, а жены рычали сразу:

— Чего надо?

Что, будешь говорить посторонним людям про свободу и покой? Что Захарову нужно посидеть на теплой кухне и погреться у чужого очага? Потому что своего нет.

Захаров, может, и к Верке бы вернулся, но Верка как-то быстро до неприличия вышла замуж и укатила. А еще говорила, что любит. А получилось? Что просто ждала, когда Захаров уйдет к Наде, чтоб, значит, совесть, что ли, была бы спокойной? И кому тогда верить?

Здесь нужно обязательно сказать вот что: Захаров, конечно же, хотел иметь жену. Но сразу и получается противоречие — быть и казаться, быть женатым и казаться им. Ему хотелось жену и умную, и красивую, и независимую, тогда получается, что речь идет о Верке. Но Верка слишком независимая и умная, настолько, что Захарову с ней тошно. Тогда нужна женщина, чтоб висла на нем? Вот Надя же виснет? Но Захарову Надю нести тяжело по дороге жизни, ноги у него заплетаются, он ничего впереди не видит и, более того, не понимает — почему Надя виснет, когда ноги ходят. А вот Наде интереснее виснуть на Захарове вместе с Ванечкой. Еще прибавляются и Надины родители, еще, кстати, и Надин брат. Брат смотрит на Захарова, и становится понятно, что этот брат еле сдерживается, чтоб не дать Захарову в глаз.

Такие все самостоятельные, и Надя самостоятельно принимает решение виснуть на Захарове. А он вообще на Надю смотрит с одной мыслью — зачем она ему? Или он ей? А уж тем более — ее родителям и брату. Про Ванечку Захаров еще ничего не понял, не ощутил своего отцовства, потому что Ванечку от него постоянно перекрывают — то Надька, то тесть с тещей, то еще какие-то родственники или Надины подруги. Он, кстати, думал, что никаких у нее подруг нет, одна она одинешенька на белом свете, Захарова все ждет не дождется, только он один и есть свет в окошке. А там вообще целая куча народу, толпа и очередь, только непонятно, за чем. А у Захарова, кажется, начинается страх толпы, ему душно. Ему хочется выбраться оттуда, посидеть в сторонке и отдышаться. Потому что чувство, что тебя задавят и затопчут, пробегут по спине каблуками и не заметят.

Работать в магазине сторожем сутки через трое ему предложила Веркина подруга Лиля. Встретились случайно на улице, Захаров шел понурый, а навстречу Лиля, вообще красотка, каких мало, — у Верки все подруги такие, не то что у Нади. Захаров начал ныть и про Верку расспрашивать, но Лиля морщилась и говорила — не твое дело, врешь ты все, что любишь. Наверное, он врал. Но, чтобы говорить правду, нужно жить по этой самой правде. Не подличать самому, не трусить, не изворачиваться. Тогда и не придется ничего сочинять. Но Лиля все-таки Захарова пожалела и говорит: иди хоть поработай, что ли. Захаров к тому времени нигде не работал, а только тосковал и отказывался от Надиных предложений этой самой работы, потому что работать нужно было или у тестя, или у Надиного брата. А этого, понятное дело, не хотелось. А Надя говорила, что Захаров просто-напросто тунеядец, и еще говорила, что вроде получатся, что он вообще альфонс. Здрасьте. Вот это было очень обидно.

Лиля сказала:

— Иди пока сторожем. Может, и найдешь потом чего.

Захаров тогда прямо весь расцвел. Ему на самом деле показалось, что он будет работать эти сутки, а остальные трое — искать работу и, конечно, найдет. Настроение поднялось.

Он стал работать в магазине. Но с Надей они все равно постоянно ругались и ругались, и список ее претензий рос и рос, потому что Захаров беспробудно или спал, или пил эти трое суток после дежурства. Надя сказала, что на ее месте любая уже давно бы сказала: иди вообще отсюда. И была бы права. Захаров прямо удивился, потому что думал, что Надя любит же, а если любишь, то тогда как это — гнать? А Надя стояла красная и совсем не походила она ни на какую любящую. Захаров сказал ей:

— Ты такая некрасивая.

А Надя ринулась сразу его вещи собирать, в сумку кидать; ровно столько положила этих вещей, сколько Захаров от Верки принес, и ничего из того, что покупала сама или тесть с тещей дарили. Было такое сначала, теща очень любила Захарову шмотки выбирать, ездили они с Надей по магазинам, чтоб приодеть Захарова, а то ходит как бомж.

Захаров приперся на работу с сумкой, решил, что будет у Лили помощи просить, а она ему молча фигу показала, убедительно так, что Захаров понял — не отломится больше ничего. Лиля может — вроде своя в доску, но до определенных пределов. Дали тебе работу, а дальше сам, дружок. Это Лиля так Захарова называла — дружок. Звучало обидно.

Захаров еще с парнями менялся сменами, чтоб в магазине ночевать, но потом понял — хана, делать-то что? А мимо Вика, уборщица, Захаров слышал, что вроде одна живет, правда, чуть ли не в глубине сибирских руд, ехать полдня, и автобусы редко ходят, на самый конец города, который уже переходит чуть ли не в тайгу или в другой какой населенный пункт. А может, вообще дом посреди степи. Вика была такая... толстенькая, чтоб не обидеть, очкастая, и волосики серенькие. Неинтересная совсем. Захаров рядом с ней чувствовал себя неважно. Когда к остановке шли, то вообще чувствовал себя стремно. А что было делать? Пришлось идти. Ехали, правда, недолго, автобус сразу подошел, и дом обычный, квартира хорошо хоть двухкомнатная, и, как в фильмах про честную бедность, вплоть до того, что холодильник с такой ручкой-рычагом гудит, как реактивный самолет. Даже цветы на подоконниках стоят не в горшках, а в банках консервных. Старушечий, словом, быт. А Захарову что? Ему ночлег нужен, не до интерьеров и икебаны, понятное дело. Пришел, ушел. Телевизор вот только жалко, что старый ламповый и показывает всего два канала, кажется, сдохнет сию минуту. А потом уже он подумал, что вот было у него все раньше, и интерьеры дизайнерские с Веркой, и дом — полная чаша с Надей. А не свое. Собственно, и здесь чужое, но хоть не тыкает никто мордой.

Захаров действительно приходил и уходил, и с Викой они виделись редко, даже ели каждый свое. Зато, это было важно, Захаров, правда, не сразу понял, — тишина. В Викиной квартире было тихо, она в основном сидела на кухне и читала, а радио включала только, чтоб узнать время или погоду. А телевизор не смотрела, он стоял как деталь интерьера. Захаров вспомнил, что большую часть своей сознательной жизни провел среди шума. У Верки это были звуки изысканной музыки, она ее понимала, всегда настроенная на прослушивание Брамса или Моцарта, у Нади звукоряд был попроще, попса, конечно, но тоже громко, еще Надя сначала громко рассказывала о своей любви к Захарову, потом о нелюбви, а следом подключился и младенческий рев Вани.

А здесь было тихо. Ну часы, конечно, тикали, машины за окном гудели, соседи ругались за стенкой, но шум этот был мирный, не раздражал. А потом, собственно, Захаров и Вику разглядел. Он одно понял, что Вика такая же одинокая, как сам Захаров, и еще одно понял Юра Захаров в свои неполные сорок лет — он встретил Вику, чтоб ее защищать. Не важно, от кого. Потому что у Верки были силы встретить этот враждебный мир — красота, ум и независимость, да и Надя была женщина в общем-то самостоятельная, она и без Захарова нормально себя чувствовала в окружении родственников, а теперь, когда у нее был Ваня, то и надобность в присутствии Захарова в ее жизни отпала, как атавизм. Оказалось, что и Верка, и Надя в жизни Захарова шли параллельными прямыми, не скрещиваясь с центральной линией захаровской жизни, не вклиниваясь. А Вика... Вот она-то, некрасивая очкастая Вика, сначала как раз и вклинилась незаметно в его жизнь, а потом и пошла — след в след, аккуратно ступая по захаровской лыжне.

— Хорошо-то как, — подумал однажды утром Захаров.

А потом и женился на Вике. На этот раз счастливо.

Загрузка...