Обыкновенная жизнь

Люба — вторая жена у Гриши. «Моего Гриши», — поправляет обычно Люба. Она говорит так, как говорят сотни и тысячи совершенно обыкновенных женщин про своих совершенно обыкновенных мужчин. Они и с виду совершенно обычная пара, обычные люди, заурядная внешность. Таких тоже сотни и тысячи, но еще больше людей, мужчин ли, женщин, которые хотели бы быть вот такими обыкновенными, да вот не случилось; потому что рвался кто-то к совершенно иному, искал событий в жизни, искал, высматривал, женщины в череде лиц искали одно свое дорогое, и безуспешно. А о мужчинах что уж тут говорить. А Люба? Это вообще-то трудно представить, но то, что сейчас сложилось у них и к чему они так долго шли, само однажды в общем-то давалось в руки, но так давно, так давно.

...Лето перед своим последним, выпускным, десятым классом Люба, как всегда, провела в городе: слонялась по прожаренной очень жгучим в то лето солнцем квартире, находила бессмысленные занятия вроде шитья очередного сарафана. Все в расчете на какие-то поездки если не к морю, то хотя бы на остров Юность. Но все потом стало неохота — вливаться в толпу спортивных юношей и девушек, одной идти не хотелось, а компании не было. Подружки ее разъехались, в городе, несмотря на толчею и очереди, было пустынно. Так всегда бывает: посреди самой плотной толпы вдруг почувствуешь одиночество и ненужность. Не позвонит никто, не позовет с собой пройтись по набережной, посидеть в кафе над креманкой с подтаявшим мороженым. А еще ведь и танцплощадки имелись в городе — все на том же острове Юность или в Центральном парке. Но и туда тащиться одной — совсем уж последнее дело. Ходить на танцы или на пляж — это занятие коллективное.

Так и болталась, не находя себя, выполняя материны поручения, в основном касавшиеся бессмысленных приготовлений обедов-ужинов: это в расчете на неожиданный визит Коли, Любиного брата. Но у брата в то лето случился роман, он постоянно толокся на квартире невесты, или как там нужно называть девушку, с которой Костя вознамерился жить общей хозяйственной жизнью. У невесты имелась квартира, вот и ел там Костя свои обеды и ужины, игнорируя материнские и сестрины хлопоты.

Мать, приходя вечером с работы, заводила свою привычную песню: плач про себя, оставленную единственным сыном, на которого были положены лучшие годы, вообще, мать любила этот жанр, кликушество, кажется. Любила жалеть себя громко. А Люба с удивлением смотрела на нее, молодую вполне еще женщину, живущую своими заботами, заботами нестарой еще женщины, с отношениями, заметим, связанными с походами в заведения, откуда приходила веселая и полная мечтаний. Но жаловаться — это была привычка из любимых. На Колю жаловаться, на его нелюбовь к ней. А любовь к Любе в тему для рассказа про любовь-нелюбовь не входила, Люба всегда была рядом, всегда на подхвате, привычная и понятная, а Коля, казалось матери, уходил куда-то и забирал с собой планы, мечты и надежды. Вот такие были у Любы простые занятия в то лето.

И вот однажды, уже в середине августа, какой-то сон ей приснился, запомнился почему-то, хотя обычно сны ее были легкие и быстрые и забывала она их тотчас же. А тут ясно вдруг: увидела своего одноклассника Гришку Савельева, никогда и не думала она про Савельева, а тут так ясно, и еще чувство, что ей, Любе, была показана судьба ее, а судьба — это сам Гриша, его лицо, его голос, и что отныне они как-то связаны.

А потом забыла она свой сон. И уже первого сентября шла в класс в компании своих школьных подружек, щебечущих на одной ноте свои, в общем-то похожие, впечатления о лете, а глаза искали Савельева Гришу. Он стоял у окна, тоже что-то такое рассказывал, что-то слушал и вдруг обернулся, словно позвал его кто-то, и наткнулся на пристальный Любин взгляд. И странное дело: сразу будто выключили звук, только легкое гудение, так в самолетах гудит еле слышно — на одной ноте, и все вокруг застыли в стоп-кадре, и вся массовка слилась в одно пятно, а Люба и Гриша были одни на планете, никого вокруг, хоть и перенаселен этот мир, вдруг ставший безлюдным, беззвучным. Сколько длилось? Кто знает хоть что-нибудь о времени, о его плотности и скорости течения, когда проявляются знаки по быстротекущей воде, когда ясно видна дорога, ясно настолько, что говорить о том бессмысленно, потому что известно, что все теряется в пересказе.

Вот так все и началось — первого сентября в тот последний Любин школьный год. Ну а потом — уроки, звонки, перемены, встречи с подружками, немного захватывающих сплетен, немного домашних забот, опять же связанных с братом Колей, его отношениями со Светкой, жалобами матери на эту Светку, и прочее, прочее. А Люба шла сквозь этот поток, неся свою тайну, не тайну, но какое-то ее обозначение для своей жизни. «Пора пришла, она влюбилась». В Савельева Гришу. Она, в отличие от своих более ретивых и пылких одноклассниц, не подлавливала его на школьных лестницах, не тревожила, не томила молчанием в телефонную трубку, как делали почти все ее влюбившиеся в тот год подруги. Преследовать кого-то своим вниманием — это вообще не по Любиной части. Она уже тогда понимала, что главное случилось, все уже и произошло и важнее этого огромного уже ничего и не будет в жизни, потому что важнее не бывает. Когда ее взгляд случайно пересекался с удивленным Гришиным, Люба глаза свои отводила спокойно, без томности. Словно и не касалось самого Гриши ее новое знание. А Гриша жил как жил, решал задачки, играл в футбол, уходил после уроков с пацанами в кино, не задетый, казалось, ничьими крыльями.

И только на школьном выпускном балу, точнее, чувствуя его приближение, где-то с самого утра, он сделался каким-то озабоченным, и почему-то его новые заботы касались Любы Лавровой, привычной, ничем не выдающейся Лавровой, учились вместе все десять лет, ничего особенного, девочка как девочка. И что-то начинало его тревожить, волновать, ожидание каких-то открытий тоже наполняло сердце. Все было тогда торжественно на душе Савельева Григория.

А потом, уже после выдачи аттестатов, когда начались танцы и многие и многие ждали главного — белого танца. Когда уже встретились глазами Люба и Гриша, когда она взволнованная, но и спокойная выжидала эти первые такты, чтобы пойти и позвать с собой, пусть сначала и в танец. Но здесь судьба дала крен: наперерез уже вступившей в залитый светом круг Любе вышла местная их знаменитость и первая красавица школы Алка Прокопьева, чеканя шаг своими длиннющими ногами, которые потом назовут модельными. Подошла эта Алка к Грише Савельеву и, властно положив руку на его плечо, уже и не выпустила его в тот вечер. Зачем ей он понадобился, этот ненужный ей Савельев? Просто случилась у нее ссора с другом Сашенькой, спортсменом и отличником, решила Алка Сашеньку немножко так завести, вот и был выбран на роль Пьеро Гриша Савельев. А это, знаете ли, почесть особая — находиться, пусть даже и в качестве ординарца, при красавице Алке. А потом Алка очень увлеклась своей ролью милостивой королевы, решила Савельева порадовать вниманием и расположением, вот и вцепилась ручками с красивыми перламутровыми коготками и не выпускала уже. А Люба потолклась еще немного и, не оставшись на праздничное угощение, тихонько ушла домой, не чувствуя обиды. Ни ревности, ни возмущения, только одно сплошное недоумение странным этим развитием событий, ничего понятно не было в новом раскладе жизненного пасьянса — причем же здесь Алка, когда есть томный Сашенька, с его длинными, вверх закрученными ресницами, синими глазами, ростом и прочим, прочим, вкупе даже и с пятерочным аттестатом.

Только Алла, почему-то увлекшись новым впечатлением своим на окружающих, в особенности на оробевшего Гришу, увезла этого Гришу на Байкал, где имелась у Аллы дачка, домик неказистый, но местность вокруг поэтическая, обалдевший Гриша смотрел на Алку как на инопланетянку. И милейший Сашенька очень вдруг поднадоел привыкшей к легким победам Алке и был забыт. А в Грише имелось какое-то внутреннее сопротивление, несмотря на всю свою мягкость и податливость, он не открывался сразу, вообще не открывался, смотрел, правда, искоса и с восхищением, но это было скорее любование, а не сама любовь. Алку это зацепило и раздосадовало. Хотелось побед. Потому и женила она Гришу вскорости на себе, спустя сколько-то там, четыре, что ли, года, не выпускала из виду, давала учиться, забирала после занятий, тащила к себе, садилась рядом, смотрела в глаза. Гриша недоумевал, в восхищение не приходил, был замкнут и рассеян. И на свадьбе своей тоже все смотрел по сторонам, все выискивал будто кого-то. А Аллу словно подменили, она будто свихнулась на Савельеве, хлопотала и заботилась, начиная от навязчивых предложений каких-то немыслимых завтраков в постель и кончая «маленькими праздниками». Глупейшие занятия: когда предлагалось есть в темноте, за столом, куце освещенном свечами, на скользящих по полировке стола соломенных салфетках. Гриша морщился и говорил, что свечи — это не самостоятельный атрибут интерьера, а только его дополнение, вроде цветов, хрусталя.

— Нужно бы свет включить.

И Алка, покорная и сломленная своей покорностью красавица, бежала включать свет, и сразу все казалось нелепым и бутафорским — и фрукты эти, и овощи, и вино. Все было глупо и бессмысленно в их с Алкой жизни.

Алка сделала еще одно движение удержать Гришу: родила ему крикливую и симпатичную дочку, но он все равно ускользал из рук, как рыбка хариус в ледяных водах Байкала. Дочку Гриша любил, но в его любви не было исступленной благодарности к Алке, не было этой благодарственной отцовской и мужней слезы, что так ждала она. Был он родителем внимательным и чуть холодноватым. Скоро, когда их дочке исполнилось три года, Алка Гришу отпустила, и он навсегда остался благодарен этой странной женщине, принявшей свой проигрыш царственно, как и подобает королеве, не зря все-таки за Алкой числилось звание первой красавицы школы. Алка тотчас же вышла замуж за верного Сашеньку, стала ему тоже верной вполне женой. Про Гришу, вслух во всяком случае, она не вспоминает, а что там у нее на душе — так это никому и знать не положено.

А Люба жила вот именно что своей обыкновенной, как ей казалось, совсем и бессобытийной жизнью, потому что всех событий-то — это развод брата Коли с женой Светкой и то, что Светка «буквально на пару дней» оставила двух своих сыновей у Любы. А потом эти две недели вытянулись в длинные годы роста и взросления мальчиков непосредственно самой Любой. Потому что первые лет пять Коля со Светкой выясняли отношения, «а при детях, Люба, сама понимаешь», а потом Света с Колей, уже с новыми женами-мужьями, устраивали свою личную жизнь, тут уж совсем не до детей. Потому и остались Вова и Митя у Любы, ими и была заполнена ее жизнь, что тоже, в общем, неплохо, хоть так смотри, хоть эдак. Тем более что жертвенности своей Люба никак не чувствовала, воспитанием племянников не тяготилась, а родственники ее давно оставили в покое, даже мать, вышедшая снова замуж. Как раз тогда, когда женился любимейший ее Коля на противной Светке, потерялся тогда у женщины смысл жизни, а потом нашелся.

На двадцатилетие окончания школы Люба идти не хотела, не из соображения кокетства или скупости: сдать все-таки надо было прилично денег — и на ресторан, и на подарки-цветы учителям, а просто, видимо, по инерции, лени и, может, еще чувства самосохранения — так люди, испытав однажды боль, пусть и от счастья, избегают потом этих мемориалов. Но уговорили ее все-таки племянники, совершенно из шкурных, как сказала Люба, соображений, им самим хотелось пригласить друзей и что-то там отметить. Они и дали Любе денег на все про все. Хоть и студенты, но уже работали программистами. Обычные хорошие дети.

Вот и пришла она в ресторан, и села в уголке, приветливо кивая тем, кто узнавал, и рассеянно улыбаясь другим — кто узнавал, но не очень. Ну а потом, конечно, уже после речей и тостов, пожеваный конферансье проникновенным голосом объявил:

— Белый танец.

А Люба и не хотела никаких танцев, хотела просто сидеть в своем углу и смотреть на прекрасное и незабвенное лицо Гриши Савельева. И Алка смотрела, сидя во главе стола и привычно принимая комплименты, рядом такой же вечно влюбленный — ее муж Сашенька. Никто и ничего не изменилось. Только вот это. Как только Гриша Савельев зашел в зал, он все высматривал и всматривался в лица вокруг, а когда наконец увидел Любу, то успокоился от ее присутствия, совсем головы не поворачивал, а видел ее и чувствовал, вот что. Но что-то уже разлилось в воздухе. И когда Алка уже хотела встать и, собственно, встала, чтоб пригласить этого непонятого, неразгаданного совсем Савельева на танец, она словно зашла в невидимое пересечение взглядов их — Гриши и Любы — и отступила, потому что поняла, что есть судьба. И кем бы ты ни была, хоть даже и красавицей, но ты не для этого человека, и он не для тебя. И отошла смиренно, опустив голову, Алла. А эти оба, Гриша и Люба, шли и шли навстречу и обнялись в танце.

Обыкновенный такой танец, после которого началась обыкновенная такая жизнь наконец, их единственная. Которую и должны они были прожить вдвоем. И только вдвоем.

Загрузка...