Звездный свет

Ничего хорошего от их гулянки Настя и не ждала. Гулять ведь когда хорошо? Когда интерес есть к кому-нибудь, не обязательно марьяжный. Просто интерес к человеку, с которым ты поднимешь бокалы, содвинешь их разом. А здесь все, как всегда: конторские девицы на взводе своего истеричного поиска. Жалко их, конечно, неслись с утра в парикмахерскую, укладки эти свои немыслимые делали, на тряпки новые тратились, еще за месяц все магазины обшмонали в поисках чего-то эдакого. Бедные, вот сидят они, как куклы в витрине магазина, личики полированные, фигурки, откорректированные голодовкой и фитнес-тренерами, а глазки с тревожной завистью ощупывают друг друга. Все там красиво и славненько, и денег хороших за эту красоту выброшено, это же за голову схватиться, столько денег на один вечер, псу, получается, под хвост, потому что никто не оценит, одна надежда, что хоть позавидуют. Такие все одинокие, что тошно, что глазам больно.

И кому завидовать, кому приглядываться к этим хорошеньким личикам, кому восхищаться тщательно отделанными ноготками, восхищаться блеском, стилем и общей композицией? Смирнову, что ли? Смирнов вечно со своей Захаровой в уголке глыкают себе втихушку, бу-бу-бу между собой, и наплевать им. Захарова вообще наглая, без году неделя в конторе, а гонору! И все потому, что сам Смирнов ее привел: здрасьте, здрасьте, это моя старинная подруга. Ну и что с того? Мало ли кто с кем в ясли ходил? Теперь что, всех тащить и на хорошие места пристраивать? На эту Захарову посмотреть — вообще ужас берет. Это, что ли, женщина? Тем более что у Смирнова жена — почти красавица. Если бы не была такой психопаткой. Можно подумать, что Аллочка Смирнова ревнует. Вот как это — не любить, но ревновать?

И Настя совсем на себя разозлилась, получается, что девиц конторских критикует — а сама чем лучше? Так же как придурочная понеслась в магазин, схватила там первую попавшуюся кофту на распродаже, с идиотскими блестками.

— Ой, женщина, супер, это точно ваша вещь, — закатывала глаза продавщица, расхваливая неземную Настину красоту в этой кофте.

Вот и сидит сейчас Настя, злющая как собака, кроет про себя девиц на чем свет стоит только потому, что сама такая же — и парикмахерская была с утра, и ногти она полировала-красила, и на личико глянец наводила. И что? Сели. Все, как обычно.

Сначала — дифирамбы Илюше, какой он всем
начальник-разначальник, да как их контора вырвалась среди сотни таких же. Илюша будет кивать и верить, что он действительно такой умник, такой финансовый гений и начальник космодрома. И даже независимый, как он думает, Смирнов будет поддакивать. Потом все перепьются, девицы начнут вызванивать существующих только в их воображении кавалеров, давая понять окружающим, что за ними очередь, за девицами. Из подъезда, дескать, выйдут они, а прямо перед ними лимузины в очередь, они в своих шубках норковых (нет там, нет никаких шубок, какие-то детские пуховики, конечно, тоже с распродаж), они в эти шубки несуществующие кутаются, а сами — леди же! — в туфельках, конечно, а не в тех безумно тяжелых сапогах на негнущихся подошвах.

Это что получается, что Настя смотрит на конторских девушек и думает такую чушь. А девушкам всем сплошь за тридцать, и у каждой своя история случившаяся или пригрезившаяся. Или вообще невзгоды с болезнями родственников и общей неразберихой почти нищеты и томления, планов. Какие, в баню, планы. Мечты — да, обыкновенные мечты, что у каждой практически женщины, пусть даже и немного за тридцать.

Ужасно это — сидеть вот так за столом и злобствовать, такое недоброе чувство появляется, когда на других смотришь, словно они виноваты в том, что с тобой случилось. А тут Новый год. Одни сплошные желания. И сейчас вот кто-то обязательно напьется и убежит прямо из-за стола рыдать в туалет или в курилку, потому что включили магнитофон наконец, а там музыка. У тебя ничего никогда не было под эту музыку, но французский голос этот мужской, он всем как будто обещает счастье или хотя бы воспоминания о нем. Гарантирует. Слушаешь, сходишь с ума от тембра, от слов, смысла которых никогда не узнаешь, какой там французский язык, никто его уже не выучит никогда, остается только это томление и придуманные за тебя воспоминания. Типа — окурок со следами твоей вишневой помады, вроде того, какой-то умник перевел. Или все-таки Захарова? Вот и выяснилось, что Захарова знает этот иностранный французский язык.

Такая печаль в сердце поднимается. И тут Илюша, расчувствовавшись, чтоб, значит, смурь разогнать или, наоборот, приблизить, хлопушками начинает стрелять прямо над столом, конфетти сыплется в тарелки с салатами и в бокалы. Пьешь и отплевываешься, а салаты безнадежно испорчены этой присыпкой бумажной. Но все делают вид, что безумно это смешно и весело — пить, есть и выплевывать кружочки бумажные.

Еще вот мальчонки пришли с нижнего этажа, компьютерные мальчики. Мальчикам тоже за тридцать. Звать Витя-Петя. Кто из них Витя? Кто Петя?

Настя начинает вязаться с этим вопросом, который всех уже утомил своим однообразием, повторяемостью. У Насти такой номер получается, конферанс, спрашивать — кто Петя, кто Витя. Не смешно. Мальчики смотрят равнодушно. Настя их совсем не забавляет, не интересует, не трогает. Вообще получается по-дурацки, она все вяжется и вяжется, пока конторские девушки не тянут этих близнецов танцевать. Они послушно все танцуют общий танец, Илюша тоже. Все топчутся, всем весело. И шампанского! У кого не налито?

Ужасное это дело — праздники. Когда тебя бросил муж. Прямо вот непосредственно, получается, перед боем курантов. Ноябрь — это же перед декабрем. Вот год прошел, а привыкнуть нельзя. Что квартира пустая — нельзя привыкнуть, об эти шлепанцы постоянно запиналась, пока не догадалась выбросить. Аккуратно все сложила в пакетик — и бомжикам в качестве сувениров.

И никто не умирает, выживают все. Молчат потом, кривятся, может, в усмешке, когда кто-нибудь когда-нибудь начинает лепетать про счастье. Стараешься думать, что вранье. Свекровь сказала — прости его. Андрей тоже — прости. Настя только головой мотнула — хорошо. Всех, всех прощаю. Свекровь потом позвонила, сказала, что ничего у него с той не вышло, сказала, что у него затмение, Настя слушала молча и трубку вешала. Свекровь сказала — прости ты его, он вообще больной ходит, ну прости. Квартиру снял, халупу
какую-то, там, кроме раскладушки, ничего нет, говорит, ничего ему не надо. Только работа и работа. Настя опять трубку положила и смотрела на телефон. Свекровь звонит, говорит про пустяки с тех пор, про погоду говорит, про телевизор, все говорят про погоду и телевизор. Неважно потому что, про что говорят люди. Важно: пришел человек, ты любишь, тебя любят, это тепло — вот это важно. А слова? Вон француз за всех и спел, там и есть те слова, которые все хотят услышать, вспомнить, самому сказать. Пусть и в переводе.

Конечно же, заявилась Аллочка, жена Смирнова, Настя приготовилась, что сейчас достанется Захаровой за это питье в уголке, космы захаровские полетят. Девицы прямо наизготовку, знают Аллочкины манеры и нрав. Прямо напряглись все, даже музыку потише сделали. Ну? Аллочка подходит, видит Захарову и прямо на шею ей кидается с восторгом неподдельным, чуть не плачут от счастья, что встретились наконец. Алка плакать, причитать, что лучшей подруги, чем Захарова, у нее никогда не было, и вообще спасибо судьбе, что Смирнов их познакомил. Девицы открыли рот. И Настя открыла рот. Там получается пример какого-то бескорыстия, рассказ идет через слезу практически, Алка этих слез не утирает, говорит быстро-быстро всем, что когда какие-то дети болели и сама Алла болела, то Захарова этих детей и Аллу с того света вытащила, прямо спасла. А еще, когда муж затеял уходить от Захаровой, захаровский муж, он собрался, а Алка прямо в дверях стояла, караулила его, прямо на коленях ползала перед захаровским мужем, представить это невозможно, уговаривала и уговорила, они потом уехали, Захарова с этим своим вернувшимся мужем, а сейчас приехали обратно, все хорошо. И Алка смотрела на Захарову, словно она у нее любимая сестра, которая вернулась. Алка так смотрела, и благодарила, и плакала. Так что конторские девицы тоже чуть не взялись рыдать, такая это была сцена. И Насте опять стало стыдно за свое злобство и нелюбовь к этой ни в чем не повинной Захаровой, которая оказалась благородным и порядочным человеком. И сама Алка на этом фоне стала смотреться не просто красивой, как обычно смотрят на красивых женщин и сразу пренебрежительно начинают их подозревать в глупости, лицемерии, стервозности, Алка такая очень тоже, оказалось, порядочная и любящая — и Смирнова своего любящая.

И опять шампанское Илюша открыл, все сидели за столом, уже, конечно, не таким нарядным, как вначале, когда его украшали какими-то морковными розочками, Илюша свечки зажег. Стало и тихо, и торжественно, так тихо, что прямо явственно слышно было, что летают маленькие ангелки, и крылышки их шуршат, и золотые тени крыльев их ангельских касаются лиц, а лица такие прочувствованные и взволнованные. И сразу стало ясно, кто Витя из компьютерных мальчиков, кто Петя, ясно, что они хотят уже жениться, и что им нравятся девушки эти за столом, и ничего, что все скопом нравятся, потом и выберут. Или их выберут, тоже может быть и такое, когда на лицах — ожидание и предчувствие любви, а в сердце — слова благодарной нежности или слова прощения, что в общем-то одно и то же.

Настя тихо взяла свое пальто, скользнула к лестнице и вышла на улицу. Падал снежок, безлюдно было уже, но трамваи ходили, и Настя вдруг в нетерпении, озадачившем и ошеломившем ее, вышла из трамвая и направилась по адресу, что сказала ей свекровь. Поднялась на третий этаж, позвонила в дверь, потом подумала — робко, еще один деликатный вполне звонок. Никто не ответил, впрочем, а сердце стучало в такт грустным мыслям. Что бы она сказала ему? Посмотреть бы в глаза его молча — вот чего хотело ее сердце.

Шла по улице, шла, шла, мыслей, сожалений о чем-либо, хоть о чем, не было. Падал снег, так грустно падал снег. Вот под таким снегом и гуляют влюбленные и любящие. Смотрят в небо и ждут исполнения своих детских желаний. Там мигают звезды, там игрушки, и фонарики, и мишура, и цветные огоньки. Столько вокруг высокого неба, столько красоты его новогодней. Столько лиц смотрят, вглядываются ввысь и шепчут свои заветные слова.

Перед праздниками, прямо среди зимы, в подъезде сделали ремонт, и Настя поднималась по чистой лестнице, заботливо уже кем-то отмытой, тихие шаги и... На лестнице, прямо перед Настиной дверью, сидел Андрей.

— Я жду тебя целую вечность, — сказал он.

Вот она смотрела на него, он на нее. Новое у них все было. Человек вроде тот же, а чувство, что не знал ты его, пока не разлучили. И только благодарность, что вернулся. Потому что куда ты денешь эту любовь в сердце, как ты будешь жить — она есть, а отдать ее кому? И Андрей смотрел на нее так же — ждал и ждал столько времени, чтоб вся любовь только ей. Любовь — это такое покрывало, да? Крыша, звездное небо? Только там твой дом, где любимые. Им все наши звезды, звезды наших сердец, свет их прощающий.

Метки:
baikalpress_id:  44 153