Бабье царство

С детства Николай привык к тому, что и мать, и тетка звали его Николашей, забытым теперь, почти старинным именем, какой-то отголосок хороших книжек, отголосок вообще чего-то хорошего, прочного, напитанного настоящей прощающей нежностью и вниманием.

Отец его умер рано, Николаша тогда только пошел в школу, и траурные события наложились на праздничные: Новый год, каникулы, елка в углу стояла такая неуместная со своими игрушками, мишурой, цветными лампочками-свечками. Но никто тогда не решился разбирать новогоднее деревце, так и простояла елочка до середины января, и этот запах хвои навсегда впечатался в память и мозг Николаши сознанием того, что за праздниками следует горечь, что у любого веселья привкус этой горечи — как следствия утраты. Николаша рос болезненным мальчиком, но болезни все были неопасные — легкие простуды, легкие же, без осложнений ангины. Трогательный мальчик с укутанным теплой шалью горлом. Плюс еще, конечно, склоненная над толстой книжкой голова, занятия музыкой с приходящей учительницей, праздничные обеды, на которых даже дворовая шпана, приглашенная Николашей, терялась, робела — не столько от яств, сколько от самой сервировки, особого аромата всего дома, тихой радости, которую излучали хозяйки, встречая гостей. Николаша с детства был вежлив, улыбчив, расположен к людям и одинок.

Мать с теткой вели обычно на кухне свои разговоры о том, что вот нужен все равно мальчику товарищ по играм, даже подсовывали ему в друзья детей своих приятельниц, но дальше церемонной игры в шахматы или молчаливого просмотра кинофильма дело не шло, Николаша словно и не нуждался в дополнительном, сверх родственного, общении. Многочисленные кружки, куда с детства его таскали хлопотливые родные, приносили занятия, но не единомышленников, он так же легко расставался с увлечениями, как и с соучениками по этим увлечениям. Велели заниматься музыкой? Предпочел индивидуальные занятия, а не шумные классы музыкальной школы, и кружки выбирал тихие — фотодело, изо, живой уголок. Оценки — средняя четыре, почти без пятерок, но и без единиц.

Мать его, Ольга Федоровна, свое вдовство приняла смиренно. И хоть и была интересной еще во всех отношениях женщиной, и молодой, и с огоньком, за женихами не гонялась, глазки (кто бы ее осудил?) не строила и вообще отнеслась к своему рано закончившемуся замужеству только как к возможности иметь ребенка, такого вот замечательного Николашу, хоть и любила очень своего покойного мужа. Излишняя фамильярность некоторых приятельниц в вопросах дальнейшей ее женской судьбы наводила недоумение и скорее досаду, искренне она отвечала любопытствующим, что у судьбы свои резоны и что женская жизнь — это совсем не значит кружение вокруг мужчин с целью заинтересовать, заинтриговать своими прелестями, женить. Заполучить? Приятельницам ее такое отношение казалось кокетством, тем более что "осталась" она после мужа "хорошо" — при машине, при даче, при квартире, заставленной тяжелой, массивной и потому дорогой мебелью. Как-то не вязалась вся обстановка с желанием женщины остаться в этой обстановке одной, пусть даже и с ребенком.

— Ну а как же Алла? — спрашивала Ольга Федоровна, имея в виду свою сестру, Аллу Федоровну.

— Ну, — тянули разочарованно приятельницы, — Алла Федоровна — это... это...

А и сказать было нечего: ну красавица, ну умница, а вот свить гнездо — не судьба. Не хвататься же, право, за любого? Тем более что у них Николаша имеется. Всем бы такие радости.

Золотое детство было у Николаши: утренники, пирожные, именинные пироги со свечками, подарки трогательные самодельные, чтение вслух романов о доблестном рыцаре Айвенго, а позже — слезы над судьбой Тиля Уленшпигеля и Неле. Собака, кошка. Неспешное учение, страницы дневника перелистаны, девятый класс, десятый. Университет. Вот именно там стремление Николаши к сосредоточенным и обособленным занятиям пришлось как нельзя кстати, однокурсники его не теребили насчет общей студенческой жизни, оставили в покое, своих дел и забот хватало. Первый курс, второй, третий... И тут на сцене — явление Кармен.

Назвала так Ирину проницательная тетка Алла Федоровна, хотя что было в Ире от известной цыганки? Может, только волосы этой коричневой масти, чуть даже и тусклые. Вообще, в ее облике много было этого цвета — коричневого, глаза, брови, светло-коричневый даже оттенок щек в румянце, поэт бы назвал это оливками, шоколадом, охрой. На взгляд Ольги Федоровны — некрасивая. Худая, вертлявая, какая-то тревожная девушка. Появляется она в доме — начинают перегорать лампочки, тихий смешок и странное чувство, что ты сам у себя в гостях, бьются чашки, льется варенье мимо розетки, подгорают пироги в духовке.

— Прямо фам фаталь, — задумчиво только себе говорила тетка Николаши.

Что это? Предчувствие судьбы? Первым актом драмы было появление Ирины тепловатым ноябрьским вечерком, оттепель, небо серо-перламутровое, день вообще был тускло-желтеньким, солнце словно болело, сил у него не было освещать суетливых людей на грязных улицах, спешащих куда-то в бестолковости. Ирка пришла просто так, без предварительной договоренности, хотя виделись утром на занятиях, без звонка (как заведено у воспитанных людей) с просьбой о встрече. Тем более что и не водилось у них с Николашей каких-то особых отношений, при которых визиты запросто — обычное явление. Конечно, Николаша обалдел, увидев Ирку, непривычно взволнованную, прямо с порога начавшую причитать и натурально заливаться слезами.

Только и мог Николаша пугаться и спрашивать с тревогой:

— Что случилось? Что случилась?

А Ирка скользнула коричневой змейкой прямо в комнату его, хорошо запомнила расположение комнат в квартире, хоть и была давно, когда совершала ознакомительные набеги по домам однокурсников еще на первом курсе под предлогом — хорошо бы им получше узнать друг друга. Интереса к Николаше особого, выходящего за рамки обычного равнодушного "Привет, дай списать лекции", никогда у нее не было. Сам Николаша на тот момент, да что на тот, что на другой, внимания женского полу не искал, сонный был Николаша. И вот здрасьте — пришла Ирка и разбудила! Своим ревом о неразделенной любви к некоему Константину. Николаша смутно вспоминал какого-то высокого, в замшевой куртке, совсем не из их группы, вспоминал с девушками, но вот была ли среди них Ира?

Ира утверждала, что была, что вообще "все" было! Вплоть до того, что... И что ей сейчас делать? Что?

Другой бы, не такой умный, как Николаша, напоил бы девушку чайком, может, что и посущественней предложил, в тот вечер у них были дивные голубцы. Голубцы со сметаной — замечательное утешительное средство для всех плачущих, не правда ли? Поели бы горяченького, а потом бы взял ее Николаша под локоток да к трамваю-троллейбусу-автобусу, на такси, в крайнем случае. Если бы, если бы... Голубцы они ели позже, уже совсем ночью, когда Ирка поняла, что первый этап переговоров пройден благополучно, что этот смешной и трогательный Николаша будет есть теперь сам из ее рук все, что подаст ему Ира.

Прибалдевшая Ольга Федоровна собралась ранним утречком, еще и восьми не было, тихо дверку закрыла, даже собаку с собой взяла, чтоб не лаяла, и к сестре — на соседнюю улицу, пешком, чтоб прийти в себя от случившегося. Собака, серый пуделишко, сосредоточенно бежала рядом, ни на что не отвлекаясь по дороге, чувствуя, что в доме грядут события.

И они грянули. Потому что буквально вот Ольга Федоровна зашла к сестре, только-только успела помыть собачьи лапы, накормить взволнованного неожиданной дальней прогулкой пса, даже попросить сигаретку у сестры, услышать ее "Что ты, Оля, ты же не куришь...", раздался, конечно же, звонок:

— Мама, тетя Алла, мы с Ирой решили пожениться.

Вплоть до того, что у Иры будет ребенок, я его усыновлю. Или ее.

— Кого ты усыновишь, Ирочку? — не удержалась язвительная Алла Федоровна.

Ну это от растерянности, понятное дело.

Молодые в спешном порядке переехали в квартиру тетки, сама тетка — в комнату Николаши. Такие первые нужные действия еще до подачи этого самого заявления в загс, потому что практически Ира уже никуда и не выезжала, шмотки ее были перевезены самим Николаем, сумка со шмотками, что-то Ирой великодушно было оставлено подругам в общаге. Подруги открыли рот — никто вообще ничего не понял. Ира вышла замуж. За кого? Не может быть!

Но в общем-то все, конечно, в итоге стало очень хорошо для Анечки. Родилась девочка, назвали Аней. И еще — как бы это кощунственно ни звучало — для самой Ани было хорошо, что Ирка оказалась никакой матерью, ни злой, ни доброй, одна ровная линия, рисуй там что хочешь. Родила девочку, вручила Николаше, тот бережно принял, за спиной маячили фигуры Ольги Федоровны и Аллы Федоровны.

Несколько лет, правда, было такой мороки, когда сама Ирка не решалась все назвать своими именами, потому что одно дело — принимать решения неосознанные, когда желания у тебя смутные, цель хоть и маячит, но зыбко, а другое дело — сказать: Николаша, я подумала и решила. Почему-то глядеть ему в глаза было... не стыдно, нет, трудно, словно кололо что-то. А может, и было это началом стыда? Чехов же сказал раз и навсегда: чужая душа — потемки.

В общем, несколько лет таких вот реверансов и политесов. Аня живет у бабушек, Николаша, в принципе, тоже там. У Ирины — попытка жить "своей" жизнью, а это бесконечная беготня за Костей или за Костями. Потом даже ей это надоело, и поэтому Николаша переехал окончательно и бесповоротно к маме, тетке, к дочери. А Ира осталась, чтоб уже без затей, и не сочиняя никаких историй, попытаться жить так, как всегда ей хотелось, — в ожидании своего Кости или своих Кость. Очень удачно для судьбы Ани сложилось так, что очередной Костя сманил Иру в другой город, как-то она там с переменным успехом билась за свое счастье, пока не выхлопотала себе в мужья кого-то, с кем счастлива и доныне. Или думает, что счастлива.

А Николаша? Которого с рождением Ани уже никто так и не звал, разве что мать, оговорившись? Николай жил своей жизнью, полной забот самых настоящих, непридуманных — забота о пропитании, забота о здоровье и благополучии близких, такой путь, идти которым порой хоть и скучно, но ведь знаешь, куда идешь? Ирка, пройдя по его жизни, вильнув по ней и расписав свои замысловатые узоры, разбудила в его сердце сострадание, жалость. Главные, конечно, качества, но, когда нет любви, почти и ненужные. Может, и жил бы он так, не требуя у судьбы ничего, если бы не случилось ему однажды здорово задержаться на службе, мать с теткой уехали на дачу — закрывать дом на зиму. Аню нужно было забрать из детского сада, а Николай опаздывал, уже и представил картину — сидит дочка со сторожем, плачет...

Аня сидела в компании сверстницы, такой же беленькой и улыбчивой, как сама Аня.

— А это Маша, моя дочь, — сказала тоже беленькая и улыбчивая воспитательница.

Вот так у Ольги Федоровны и Аллы Федоровны появилась еще одна внучка, а позже родилась еще одна.

— Мое бабье царство, — говорит Николай, когда знакомые замечают, что все его дочери — вылитые мать и тетка.

Метки:
baikalpress_id:  43 911