А собаку звать Ринго

Иногда Олег ловит на себе взгляд своей жены Анны. Она рассматривает его исподтишка, он ее взгляд чувствует, тогда сразу напрягается спина и деревенеют руки, все лицо будто застывает, во взгляде жены почти любопытство - так рассматривают незнакомых попутчиков в трамвае, смотришь, а думаешь о своем. О чем думает его жена, когда вот так пристально его рассматривает? Он ни разу не застал ее врасплох, хотя всегда хотелось оглянуться, рассмеяться громко или спросить: Аня, что с тобой? Такая форма деликатности у него, что ли? Он воспитанный, его так учила мать, и за эти вечные "спасибо-пожалуйста" ему неслабо доставалось от сверстников в школе и во дворе. А ничего, кстати, с тех пор и не изменилось: то же презрение во взглядах собеседников в ответ на пустячную его просьбу, перенасыщенную всякими "будьте добры" и "не сочтите за труд".

- Понимаешь, Олежа, - обняв его за плечи, говорил его единственный за всю жизнь друг Славка, - ты говоришь свое "будьте любезны", а тебе хочется в дыню дать.

- Ага, - понимающе кивал Олег, - синдром Шарикова.

- Уж больно ты грамотный, а значит, чужой, - продолжал объяснять Слава, не забывая подливать водочки.

Ах, какой был хороший день, приехал Слава, да так удачно - когда Анна с детьми была на даче, и они со Славкой всласть смогли и наговориться, и выпить, а наутро даже поправиться, хотя и голова не болела, но пить с другом пиво с утра, после хорошего разговора, когда улеглись спать уже в третьем часу, - это хорошая мужская традиция, почти ритуал. Олег вот так же встал за секунду до рева будильника, скоренько принял душ и даже успел смотаться в магазин, думал, за молоком-яйцами, но у витрины винно-водочного отдела притормозил и, сам удивляясь своей новой храбрости, небрежно бросил:

- Две бутылочки пива, вот этого, - и наугад ткнул пальцем в сторону самого дорогого.

- Что, сынок, трубы горят после вчерашнего? - откликнулась жизнерадостная продавщица, никак по возрасту не годящаяся ему в матери, но этим ласковым обращением "сынок" она словно посвящала его в настоящее мужское братство, где все друг другу родственники, любящие и заботливые. - Бери побольше, чтоб потом не бегать.

И он послушно взял, хотя потом пришлось все равно бегать, и это тоже было упоительно, вот точно так ведут себя дети, когда родители уезжают на дачу.

А потом, уже утром следующего дня, он провожал друга на поезд, тряслись они от холода, легкого похмелья и торжественности минуты расставания.

- Ты пиши, Олежа, звони! - кричал Слава, а поезд тронулся и набрал ход, а Олег, коченея на ветру, долго еще стоял на перроне и все смотрел и смотрел туда, где кончаются рельсы.

Анна сразу поняла, что в доме были чужие. Чужие - это ее слово. Она презрительно хмыкнула, когда Олег начал сбивчиво рассказывать, какой замечательный друг у него был в детстве, и как на рыбалку вместе, и на Байкал в походы, и как Славкин отец брал их на настоящую охоту. Анна ходила по квартире, и в ее действиях увидел Олег только одно - желание найти повод для язвительного замечания по поводу их пьянки, как она выразилась. Очень бы кстати пришлись осколки разбитой посуды или прожженная скатерть. Но, увы, ничего такого: вещи все на своих местах, рюмки, целехонькие, в буфете, скатерка - вот она - ни пятнышка, пыль Олег смахнул, пол вытер, ковры пропылесосил. Было видно, что Анна почти разочарована.

Он еще несколько раз, стараясь не замечать полнейшего равнодушия жены к его воспоминаниям, пытался заговорить о своем друге, но это все равно что говорить со стеной - слова отскакивают, даже не рикошетят, а падают, скукожившись, завянув, не успев распустить листочки радости от чужого внимания к твоему рассказу.

На кухню вышла хмурая дочь, бросила сквозь зубы:

- Привет, - и уткнулась в тарелку с яичницей.

Настя не поступила в институт, не набрала баллов на бюджетное отделение, хотя и сидела последние два года за книжками как привязанная, мать неопределенно говорила все это время, что если Настя не сможет поступить сама, то всегда есть дача, которую можно продать, и заплатить деньги за обучение. Но когда выяснилось, что ничего с бесплатным образованием не получится, и Настя напомнила родителям про обещание, Олег растерянно улыбнулся и посмотрел на жену, Анна в свою очередь удивленно подняла брови, словно первый раз слышит о продаже дачи, и не преминула уколоть дочь:

- Заниматься надо было лучше, а не ждать подачек.

Настя вспыхнула, убежала в свою комнату, которую делила с братом, вытолкала ничего не понявшего Никиту и захлопнула дверь. Никита весь вечер скулил под дверью, просил, чтоб впустили, потому что там компьютер и ему хочется поиграть. Анна старательно делала вид, что ничего особенного не произошло, а Олег через два часа настойчивого нытья сына взял его за руку и отвел во двор, где они сидели друг против друга на скамейках и ждали непонятно чего, а скорее одного - чтоб скорее наступили сумерки и надо было бы вернуться домой и лечь спать.

Настя устроилась на работу, пока помощником продавца в канцелярский магазин, платили мало, но хоть где-то переждать это время, пока все каким-то образом разрешится. Олег делал безуспешные попытки занять денег - по родственникам, по знакомым, сунулся к себе в бухгалтерию, там развели руками и слишком горячо, чтоб это было правдой, говорили, что денег пока нет, но когда появятся, то Олег Георгиевич будет первым в списке на помощь.

Он бегал по городу, отчитывался за каждый свой шаг перед Анной, а Настя встречала его с надеждой во взгляде, потом эта надежда иссякла, глаза загорелись таким огнем ненависти и презрения, что привычные шуточки ее матери просто померкли перед волной этой дочкиной ярости. Почему-то весь ее гнев перекинулся на отца, хотя именно он и делал попытки исправить положение, но он почему-то верил, что Настя справится сама, потому что кому как не его дочке - место среди тех, кого зовут студентами. И сейчас он остро переживал Настино разочарование, даже своим понурым и виноватым видом словно говорил ей - правильно, это я во всем виноват, это я, доченька, вовремя не подсуетился. А Настя упивалась своим детским горем и своей силой влияния на отца. Это короткое презрительное "привет", она все-таки здоровалась, словно вдавливало его в землю, опускались плечи, становилось муторно, одиноко и уже с утра печально.

Анна делала вид, что ничего не произошло, болтала с приятельницами, осторожно обводя тему поступления их деток в институты. Приятельницы, понятливые в основном дамы, во всяком случае, Анна именно таких и выбирала, с охотой говорили о чем угодно - кроме этой запрещенной темы, так что Анне не приходилось даже и напрягаться во время их долгих разговоров.

Но любая жизнь ведь все равно понемногу входит в свою колею - как телега, которую тащат и тащат по ухабам, но колеса этой телеги все равно скользнут куда надо, трень-брень. Жить-то надо?

К Новому году Анна купила навороченную стиральную машинку-автомат, что было потом темой почти недельных переговоров с приятельницами. И Олег видел, что покупку машинки дочь восприняла как очередной вызов, она продолжала, конечно, разговаривать с матерью как ни в чем не бывало, но все ее раздражение вылилось на отца, своим видом он дочку будто подначивал и поощрял.

Когда Олегу становилось в доме совсем уж невыносимо, когда молчание в комнате дочери сгущалось до такой плотности, что он уже начинал задыхаться, а равномерный бубнеж жены по телефону напоминал уже речь совершенно инопланетную или птичью, в которой уж кто-кто, но он точно ничего не понимал, Олег хватал сына за руку, как за спасательный круг, почти с нетерпением, когда видел, что мальчик слишком долго копается с обувью или молнией на куртке, не дожидаясь лифта, несся вниз, чуть ли не волоком тащил ребенка по лестнице.

Никита почти смирился со странными их прогулками, он уже взглядом чувствовал отчаяние отца, чувствовал взгляд его - тоскующий, так хозяин чувствует взгляд собаки. Вот и договорились - отец в роли собаки. А что? Неплохое сравнение.

В институт Настя все-таки поступила, когда узнала, что прошла, то первым делом приехала к отцу на работу, обычно такая сдержанная в выражении чувств при посторонних, не обращая внимания на поднявших головы сотрудников, обняла его и шепнула:

- Я поступила.

Впервые в жизни Олегу хотелось плакать навзрыд, впервые в жизни - от счастья.

Потом была осень, с ранним снегом, который кружился, как мелкие бабочки, и опускался на еще не успевшую зарыжаветь листву. В декабре Настя влюбилась совершенно счастливо и взаимно, никаких девичьих слез в подушку, никаких выяснений с мальчиком - сразу решили, что будут жениться, и его родители только за; те приехали, и целый день потом в доме раздавались счастливые голоса - смех жениха с невестой, веселый хохот будущей Настиной свекрови и смешливое поддакивание ее мужа.

- А жить будут у нас, да? - спрашивала Ольга Ивановна, и в ее вопросе было столько умоляющей просьбы, что Анна почти удивлялась - как может человек искренне радоваться неудобствам? Ведь молодожены в доме - это такая морока.

А никакой мороки и не было, свадьба была тихая, скромная, так захотели молодые. И никто их не отговаривал, хотя Анна и сунулась с предложением сшить платье "пошикарнее", на что ее дочь, обнаружив практическую сметку, отмела сразу все предложения насчет шитых бисером и стразами нарядов на корсете, засмеялась, и сразу после свадьбы они укатили куда-то в среднюю полосу, маршрут назывался "Золотое кольцо", посмотреть церкви и монастыри. Настин молодой муж был студентом архитектурного и всячески приобщал Настю к большой истории и культуре.

- Ну вот, - сказала потом кому-то по телефону Анна, - за дочь можно не волноваться.

Сказала таким голосом, словно это именно она не спала ночей, думая, как бы получше пристроить дочь. Ее невидимая собеседница правильно расценила начало разговора, потому что Анна принялась кокетливо отнекиваться на чьи-то комплименты - что вот какая она, Анна, хорошая мать и как правильно воспитала дочь и дала ей верные ориентиры в жизни.

С отъездом Насти в доме стало совсем уж скучно, Никита не отходил от компьютера, Настя оставила его брату, и теперь никто не гнал его. Олег часами сидел рядом с ним на бывшей дочкиной кровати и делал вид, что читает, хотя и не двигалось его чтение дальше знакомого абзаца.

Потом опять было лето, и еще одно. Виделся Олег с Анной только за завтраком, все свое время он проводил в комнате сына, смотрел тетрадки, о чем-то шепотом они с ним переговаривались, Анна заходила к ним, только когда приходило время ужина, причем чаще это звучало так:

- Ужин на плите, мне нужно уйти, скоро буду.

Вот это и было их время - отца и сына, Никита громко смеялся, громко включал телевизор, они там и ели, в комнате, которую в любом доме называют большой, ели перед телевизором, хотя это строго-настрого было запрещено.

Именно в такой вечер позвонил Слава, друг его беспечального детства, и попросил выручить - найти квартирантов, пожить пару лет в квартире сестры, которую он забирает к себе в Самару, потом все вернутся, а пока...

- Выручай, старик, никакой там сверхплаты, если договоришься, буду огроменно благодарен.

- Хорошо, - пообещал Олег.

И ответ, и решение всех проблем пришло мгновенно - потому что именно такой был вечер, вечер их полной свободы с сыном. И что ему может помешать?

Конечно, Анна открыла рот, конечно, он всякого наслушался, когда заявил, что уходит, а рядом уже стояли чемоданы, и спокойный Никита сидел рядом, и было видно, что он ничего не имеет против, если его отец поживет в другом месте.

Как и прежде, они каждый вечер вместе гуляют, Никита и Олег. А совсем недавно у них в компании появилась очень веселая девушка, Юлей звать; у нее и собака на Юлю похожая - такая немного встрепанная и кудрявая, собаку звать Ринго, и он уже разрешает Никите себя погладить - видно, что ему Никита нравится, потому что Ринго, завидев их с отцом, кидается к ним навстречу, так громко лает, что это похоже на смех. Точно так же смеется и Юля.

Метки:
baikalpress_id:  43 929
Загрузка...