Все так любят праздники

На работу Вика проспала — будильник не услышала, потому что вечером принеслась зареванная Машка с диким сообщением: муж от нее уходит, потому что полюбил другую женщину. Ага, вчера еще в ногах сидел...

Вика уже вполне так удобненько расположилась в пижамке с тарелкой бутербродов, кружкой чая с лимоном и детективом, только приготовилась к любимому делу — почитать, поесть запрещенных продуктов, бац, Вика еще косилась на телефон, медлила — брать или не брать трубку, уж очень детектив был хорош, а уж бутербродики... В это время звонил обычно приятель ее Мишаня с предложением понятно каким, бутерброды, на его взгляд, пригодились бы вполне под разговорец. Ага, сейчас, будет тебе и стол, и дом. Вика все-таки взяла трубку, приготовившись рявкнуть, что она думает про всяких там тунеядцев, которым не спится, в то время как Вика, женщина работающая... Но в трубке шелестел голос Машки, прерываемый всхлипыванием:

— Могу я к тебе сейчас приехать?

Вика пробормотала "конечно, конечно", Машка совсем не из тех людей, которые вот таким вот способом развлекаются. В квартиру Маша не вошла — впала, прислонилась к стеночке и сползла, потом уже и заплакала беззвучно, без всхлипов, слезы просто лились, лились. Вика даже за бутылкой водки потянулась, никто из подруг водки этой не выносил на дух, откуда она, сейчас и не вспомнить, но Вика ее использовала в прямых и нужных целях — протирала зеркала. Однажды ее за этим занятием и застал Мишаня, глаза вытаращил, бутылку отобрал и поставил в шкаф посудный — любоваться, как произведением малой скульптуры.

— Хорошенькая, хрустальненькая, — причитал Миша, и слеза умиления катилась, он даже не решился отпить из этой "хрустальненькой", святотатство из такой хлебать, для внутреннего употребления кое-что попроще имеется, а эта — для красоты.

Вот Вика и вспомнила про "красоту", Маша замахнула рюмку, не морщась, Вика осторожно понюхала, несло сивухой, рюмку она тут же отодвинула, а потом и вообще вылила в раковину. Хорошо хоть такие действия имелись, пока Машка если уж и не приходила в себя, но отвлекала свой взгляд на эти простые и, может, бестолковые движения подруги — разлить водки, подвинуть тарелку с бутербродами, найти сигареты, найти зажигалку, найти пепельницу.

— Ну, что случилось?

А дальше — этот рассказ: пришел муж, поужинал, ходил туда-сюда, звонил кому-то, сидел перед телевизором, вязался к собаке, брался за какие-то газеты, а потом:

— Нам надо поговорить.

Где-то их всех учат этой фразе, вот захочет человек свое паскудство обнародовать, так сразу — нам надо поговорить. Какой разговор? Разговор — это обмен мнениями, да? А тут какой обмен, если мнение одно и паскудное.

Полюбил он, значит. Другая, значит. Полюбил давно, а вот решение принял сейчас. Значит, давно все.

— Я же, Вика, ни сном ни духом. Я же ничегошеньки не замечала, думала, может, здоровье там, язва, может, беспокоит, и на работе еще проблемы. Думала, вон переживает как, мучается, наоборот, не лезла. Вид делала, что ничего особенного, рассосется. Почему ты молчишь, Вика?

А что тут скажешь? Что можно сказать про паскудскую сволочь? Люби ты кого хочешь, хоть другую женщину, хоть третью, хоть четвертую, но не ври ты при этом, не изображай ничего.

* * *

Вика вспомнила, как собрались они месяц назад на Машкин день рождения, вспомнила задушевные слова Машиного мужа: как он, оказывается, благодарен судьбе за встречу с такой удивительной женщиной. Еще бы не удивительной: у мужика интерес на стороне, а его Машуня — ни сном ни духом, всему, идиотка, верит. Конечно, она удивительная. Он, типа, в командировку, а Маша — конечно, конечно, чемоданчик уроду собирает, все стопками: рубахи, свитеры, насчет пожрать суетиться. Господи, ну почему ты лишил нас всех разума?

Машка плачет, Вика молчит, вспоминает совершенно другую историю — свою, история другая, а слова те же:

— Вика, нам нужно поговорить.

В каком, интересно, учебном заведении их учат этой фразе? И в какой школе для дураков учат их — этих доверчивых женщин?

— Он сказал, что хотел раньше уйти, но пожалел меня из-за дня рождения, — всхлипывает Маша.

Ага, жалостливый. А вот Викин муж никого не жалел — заявился домой 31 декабря часов в десять, смотрел-смотрел, как Вика салаты крошит, напевала же еще что-то, идиотка, поставила кассету с итальянцами и напевала. Муж ее, Костя, пожевал из одной мисочки, из другой, отщипнул там, сям, потом ушел в спаленку, пока Вика, значит, на кухне старается, стол готовит, чтоб встретить по-людски Новый год в компании самых близких, мать Костина должна была еще подойти, красиво салфеточки, сервировка вообще на уровне — салфеточки эти самые с вышивкой, фигурки игрушечные около каждого прибора, "елочка, зажгись", само собой, все готово. Вика направляется в спаленку, чтоб свой костюмчик домашний, брючки-маечку, сменить на праздничное платье-туфельки, макияж поправить, а тут — "из маминой из спальни кривоногий и хромой выбегает..." Точно, только что не выбежал — с сумкой на плече. Турист.

Вика рот открыла, а он ей:

— Надо поговорить.

Поговорили. Минут десять поговорили. Говорил, конечно, Костя, а Вика ела это праздничное поздравление. Спросила только:

— А как же твоя мать?

А он, оказывается, все устроил, так и сказал — я все устроил. Мать в известность поставил. Она потом пришла, кажется, через неделю, говорила глупости — вроде того, что ты должна меня понять: ты сама мать, вот если бы Олежек полюбил другую, ты бы чью сторону заняла? Действительно, кто на чьей стороне. Прямо война. Окоп. Главное же, что еще и Олежку дергали, затеяли эти смотрины-знакомства с новой папиной женой. Олежек что? Конечно, интересно. Никто о самой Вике в тот момент не думал. Вика как автомат. Хочешь к папе? Да пожалуйста. Бабушка туда должна подойти? Ах, как славненько. Все дружат. И папина жена вполне. Это Олежек — собственной маме, по недоумию. Спасибо, сына. Ты такой непосредственный, неужели в десять лет хорошие мальчики не соображают, что нужно говорить, а что и необязательно. И в кино они все ходили, попкорн там ели ведрами.

— Мама, почему мы никогда не ходим в кино?

Здрасьте, почему.

— Разве?

— Да, в кино ты со мной не ходишь. Только папа.

Ну вот, началось, подумала, сейчас мы будем объяснять, почему мы тебя предаем, потому что есть где-то жизнь другая, лучше, и там кино и попкорн ведрами.

Обида — это было не то слово, это была горечь, ею было все отравлено — любой день, хоть зима, хоть лето.

— Вот какой все-таки Костя человек порядочный, — говорили Вике, — хоть и ушел из семьи, а как сыном занимается.

* * *

Конечно, конечно, занимается, еще как, хорошенький мальчик в придачу к новенькой, прямо из магазина, хорошенькой жене. Дружненько, славненько. На рыбалку они ездят, на лыжах, на турбазе — вообще все выходные, у мангала, с шашлычками, улыбаются. Фотки как документальное подтверждение имеются.

— Ну что, Олег, хорошо съездили?

Знал бы кто, как давалась ей эта фраза, какого труда стоили все эти улыбочки.

И как слонялась из угла в угол, пока сын с отцом и его Славненькой и Новенькой на турбазе. Там десять лет разницы. Конечно, Косте надо следить за собой — чтоб на уровне, и ребенок — видимость того, что все серьезно, по-взрослому. Олежек прямо обомлел от такого внимания. А это просто игра такая — дяденька и тетенька играют в папу с мамой. Пока не надоест. Надоело. Сначала один пропущенный выходной, потом второй, сначала звонки:

— Извини, сынок, сегодня не получится.

Потом вообще без звонков. Был занят, забыл, прихворнул, Новенькая прихворнула, уезжали по делам, просто уезжали, никуда не уезжали.

— Ты звонил? А я не слышал, весь день дома работал. Ну пока, сынок.

* * *

И еще одно предательство — когда наигрались. Интересно, кто первый заныл, что их стал раздражать этот ненужный им ребенок: шумит, громко хохочет, пристает, просит чего-то, в кино опять, сколько можно, а попкорн — это вообще еда вредная, от нее и желудок засоряется и вообще. Да и дорого по нынешним временам — в кино-то.

— Извини, Олег, папы нет дома.

А звонит Олег из автомата — как раз на углу дома, где живет сейчас отец, видел, как дорогой папа зашел в подъезд, ждал, пока поднимется дорогой папа в квартиру. Дома нет? Сама эта Новенькая придумала или отец инструктаж провел?

— Подойди к телефону, отец звонит.

— Мама, я не хочу с ним разговаривать.

Сколько нужно времени, чтобы забыть? Чтоб простить? К Олегу притронуться тогда было просто невозможно, вздрагивал, кричать начинал или плакать. Вика его еще среди четверти почти две недели дома продержала, сама отпуск взяла, сидели каждый в своей комнате, молча, телефон звонит — никто не подходит. Сколько нужно было времени, чтобы Олег начал хотя бы не так нервно реагировать на слово "папа"? Хотя бы не кривиться. Вот так, кстати, женщина и лечится от предательства мужчины, про себя все испарилось, весь гнев выдохся, улетучился. Думала только о сыне, а там и боль ушла. Да, ничего, никакой горечи. Обычная жизнь.

— Можно я у тебя поживу? — просит Маша.

Вика пожимает плечами — какой разговор. Машка сейчас как ватная, ничего не может сама, ей сейчас только спать и спать, меньше всяких разговоров, существование такое — на восстановление, а с ее дочкой они с Олегом справятся. В детский сад будет уводить она, а из сада — Олежек, и собаку будут прогуливать по очереди.

Не мужья, а гестапо. Не отцы, а эсэсовцы. Жить вот так, не оглядываясь — что ты сапогами прошел по чужим костям. Чужие кости собственных детей.

У Вики Маша с дочкой и собакой прожили месяца два. Жизнь почти уже и наладилась, даже в отпуск съездили — на дачу к знакомой. И жили там вполне даже спокойной жизнью дачников. Слухи доносились и сюда, привозила новости Инка, хозяйка дачи, именно Инку выбрал бывший Машин муж в качестве переговорщика, Инка обожала подобные поручения, горячо кидалась то к одной стороне, то к другой. На этот раз новость была о размене квартиры, что Маша наконец может въезжать в ту, что досталась ей.

— Не такой уж он и подонок, — укоризненно качала головой Инка, — очень даже квартира, некоторые вообще своих жен оставляют ни с чем.

Кого имела в виду Инна, неизвестно, потому что она как раз после развода, ею, кстати, и затеянного, осталась тоже очень даже ничего — и при метраже, и при вот этой дачке. Моральный, так сказать, ущерб. Но это другая история, про других совсем женщин и мужчин.

Потом еще были и переезд, и попытка обжить новый дом, хлопотливая Инка суетилась и здесь, подкидывая примеры из жизни и очередные сплетни. Сплетни были в основном про их бывших. Но Маша и Вика переглянулись и хором сказали, что им это больше неинтересно.

Повесили в прихожей зеркало, и тут вдруг Маша вспомнила, что за все это время она ни разу к зеркалу толком и не подошла.

— Вика, представляешь, я же перестала красить волосы, — удивилась Маша.

Вика каким-то новым взглядом посмотрела на подругу — совсем другая. Та, прежняя, была блондинка, кофточки в обтяг, юбочки выше колена — так, как любил ее бывший муж. Киса. Сейчас на Вику смотрела умная, спокойная, конечно, красивая, уже без этой вечной дури — стараться кому-то понравиться. Русые волосы уложены красивым венчиком, не надо врать даже самой себе, что тебе вчера исполнилось двадцать.

— А что, — одобрила свое отражение в зеркале Маша, — вполне даже ничего.

По квартире носилась собака, в комнате смеялись их дети.

— Что сейчас будем делать? — спросила Вика.

— Праздновать! — засмеялась подруга.

И тут, конечно же, зазвонил телефон — звонил возмущенный Мишаня: почему его не приглашают, ведь он так любит праздники.

Метки:
baikalpress_id:  4 944