Чтобы ждать, чтобы жить

Это только кажется, что в жизни все сложно переплетено, запутано, ведь так только говорят, что жизнь как клубок. Ну и кто, кроме тебя, путал эти нитки? Сама и рвала, и узелки эти наспех, и ничего не поймешь потом в этом хламе - где он, красивый гобелен жизни, где ровное полотно поступков, одна рванина получается, а цвет... Сама свою чудесную палитру, полную когда-то чистых оттенков, и смешивала. Ладно, сейчас зато умная. Это Настя про себя. Настя умная и спокойная, последние два года, во всяком случае. Зато раньше смотреть без слез невозможно - девочка-скандал. Каких-то два разных человека получается - прежняя, нынешняя. Поэтому и Алке хочется сказать: ну хорош, подруга, тормози. Или, к примеру, Марину тоже ведь хочется остановить, и не потому что поздно будет поправить, а потому что жизнь все-таки для другого, для чего - пока, конечно, неясно, но вот уж точно не для слез и истерик. Хоть и по разным поводам.

Сначала про Алку. И про ее слезы. Десять лет замужем, и все десять лет - рыдания. Муж потому что такой. Но она же сама его выбрала, хоть Алла и причитает по поводу и без, что он раньше таким не был. А если не был, то как тогда? Все было. Он такой - гулящий. Алка себя утешала, что перебесится, потому что нагуляется, себя утешала, а мужа, Славу, гипнотизировала - как пассы медиумов руками, эти Алкины причитания: все будет хорошо, ты вот буквально сейчас, буквально сию минуту переродишься в нового человека, для которого семья - это святое, и сын ждет тебя, блудящего папашу. Слава, конечно, кивал башкой, словно завороженный, сам верил в эти Алкины шаманские шепоты и вопли. А потом опять - словно очухается, выйдет из оцепенения и потрусит за очередной юбкой. Главное, чтоб худая была. Слава худых любит. И чтоб лет примерно до двадцати пяти. Получается, коллекционер. Но ведь Алка тоже худая? Сильно ведь не растолстеешь, живя на таком нерве.

Слава сам себя утешает, что его измены - это такой протест против невыносимых условий его быта, что он иначе бы сошел с ума, если бы не эти, пусть и многочисленные, разгрузки, идет налево, потому что дома постоянно скандалы, Алла орет и обвиняет. А как не орать, если он звонит и спрашивает, что купить к ужину, а сам... На следующий день уже на работу звонит Алла, развлекает Славиных сотрудников разного рода представлениями, вплоть до притаскивания их сонного сына практически с температурой и соплями непосредственно в контору, эти слезы, ладно. Но все равно некрасиво, потому что практически уже не сочувствие, а наоборот - скука, скука, скука. Не будешь же на один и тот же спектакль ходить как заведенный, поэтому, когда Алка приносится показывать свои мизансцены, эти сотрудники, для которых спектакль и которые, как Алка смутно надеется, все-таки скажут Славе: "Сколько можно?" - сотрудники гуськом выходят один за одним в коридор, курят там, или в буфет кто, или просто слоняются, ждут, когда Алка устанет, выдохнется.

Вот именно это ее и спрашивает Настя:

- И как ты, Алла, не устаешь?

Потому что Настя, например, тоже ведь помнит свои рыдания, после таких стрессов только лежать в беспамятстве, ни рукой ни ногой, но Алка сама не знает, откуда силы берутся. Ее выворачивает, как пружину, и несет. Она в тот момент не думает ни о чем.

То, что она не думает в тот момент даже про то, как она выглядит, - вот что больше всего озадачивает Марину. Еще одна подруга, и тоже с проблемами.

У Марины тоже муж, но там другой совсем муж. Дима. Дима вареный, про таких сейчас говорят - тормоз, все до лампочки. Зато хобби - чинить, паять и разбирать часовые механизмы, ему интересно в жизни только это, тоже, получается, коллекционер. Марина ведь тоже думала, что временно, что его увлечение ею переборет все остальные страсти, - ничего подобного. Он и в институте ходил помогать всяким девочкам из группы - лампы настольные чинил и проигрыватели, девочки думали, что интерес такой завуалированный. А интерес был один - к технике, девочки сразу сникали и начинали его презирать, а Марина вцепилась прямо мертвой хваткой, потом, правда, сплетничали про нее, что как не вцепиться, если неохота возвращаться в милые сердцу места своей малой родины, когда большой город зовет и манит. Способ на все времена был один - замужество. Марина и убедила прежде всего себя, что полюбила навеки. Сейчас локти кусает, потому что, говорит, если бы знала. Ну, что он такой вареный - если бы знала.

Они все учились в одной группе - и Алка со своим гулящим Славой. Марина фыркает, что всегда было про Славу ясно, что он кобелина из редких, у одной Алки только свой взгляд - хочет знать только одно, что она сделает из своего мужа человека других идеалов. "Дом, милый дом". И Марина в той же группе, и Настя, только первый Настин муж, да что там, первый-второй, первый и был, другой не в счет, потому что это ведь только Настя называла его мужем, при всех достоинствах до загса ведь так дело и не дошло. Своя, получается, история, и тоже абсолютно дурацкая. В общем, все мечтали о счастье. Во всяком случае, их дети - тому свидетельство и напоминание.

Наверное, даже Алка уже и не надеется все исправить из прошлого, иначе бы спокойно ждала, когда Слава вернется в дом. Типа, как мудрая и всепонимающая. Вот как можно понять предательство, объяснить его? Какими словами? На каком языке? Санскрите со словарем? И чего тогда бегать с красными воспаленными глазами? Слезы эти никого не трогают, крики никто не слышит.

Марина говорит презрительно:

- Посмотри на себя, на кого ты похожа.

Алка чаще отмахивается, но иногда огрызается, словечко одно цедит сквозь зубы. Марина тогда тоже уходит плакать к Насте. Настя молчит, потому что все правы в своей жизни, точнее, неправы, но страсти-то эти безмозглые от того, что хотелось простого счастья. Женщина. Мужчина. Ребенок.

Марина совсем не хотела изменять своему вареному мужу, но так сложились обстоятельства. Форс-мажор, что в переводе с французского значит "сила обстоятельств". Ну еще бы, такая сила - самолет, сидела рядом с мужиком, Москва не принимала, их посадили по случаю непогоды в каком-то чуть ли не Иванове, Звенигороде, неважно, и болтались они там в гостинице, потом Марина поняла, что влюбилась, ну дальше все известно, мужик был хоть и наш, местный, но в Москву летал только для одного - пробить себе место под столичным солнышком. Пробил. Что Марину туда везти теперь, там этих Марин своих полно, разных. Уехал. Марина затосковала и опять влюбилась, теперь уже в его лучшего друга, оставленного ей здесь для утешения, хотя друг говорил, что когда увидел Марину в первый раз, то прямо дара речи лишился от удивления и потрясения красотой. Ага, и тоже, разумеется, женатый. Вот именно потому и клубок. И все перепуталось. Где нитки твоей судьбы, а где чужой?

Марина и плачет теперь тоже практически на глазах у своего вареного мужа, которому, конечно, все до лампочки - у него дело, хобби и интересы вне, получается, дома, который Марина пыталась строить, вить свое гнездо усердно, дочку родила и учит ее хореографии. А в остальное время обманывает себя, что любит. Сначала того, предателя, который смылся в Москву, потом - его друга. Значит, кто следующий.

Когда Марина начинает очень уж презирать вслух Алку с ее набегами в Славкину контору и истериками, Алка тоже ведь говорит, что про Марину имеет смысл думать, что она - как переходящий вымпел. Вообще, получается, тоска. Подруги ругаются, хлопают дверями, звонят наперебой Насте, ждут утешения. А какое утешение в тоске, глупости и скуке.

- Что же делать? - спрашивает Марина.

- Что же делать? - спрашивает Алла.

 А Настя со своим ответом - варить варенье. И рецепты монотонно предлагает - с орехами, с апельсиновыми корками. Ягода-малина. И тогда Насте подруги объясняют, что они думают про эти корки. Потом, разумеется, все мирятся.

Сколько бы тянулась эта канитель? Неизвестно. У Алки, во всяком случае, сил не убавлялось, а наоборот - она все яростнее кричала, и слезы лились бесконечной рекой. Да и Марина находила все новые аргументы, почему вареный муж - плохо, а любовник-предатель - хорошо. Просто в один день все переменилось. Марина думала тогда, что случилась катастрофа, но вот Настя обрадовалась, что наконец что-то сдвинулось в попытке изменения жизни к лучшему.

Короче, муж от Марины ушел, и вовсе не потому, что узнал про ее посторонние интересы, знал он это, как оказалось, давно, а не лез, потому что давным-давно разлюбил, а может, и не было никакой любви вообще. Тогда не было, потом появилась, он, недолго думая, схватил свою коллекцию часов, семь штук, и ушел к другой совсем женщине, с которой, видимо, и проснулся для новой жизни, в которой кроме починки настольных ламп есть и другие занятия. Марина немножко так прибалдела, потому что вот такого фортеля уж точно не ждала, даже захотелось ей в первую минуту, согласно Алкиным рецептам, нестись и Алкиным же голосом запеть свой плач Ярославны в Путивле. Но потом что-то остановило, и не что-то, а абсолютная уверенность и, собственно, знание, что ни к чему ей это. Села себе на кухонный табурет, налила огромную бадью чаю и задумалась. Ответы, вопросы. Вот этого мужа сейчас нет. А был он? Не было. И что тогда? Чай был выпит до половины, когда Марина, удивляясь своему хладнокровию, набрала один телефонный номер, ну да, этому любовнику, который друг любовника. Сообщила, что она свободна и что готова к новым отношениям на новом, так сказать, витке. Потом Насте и призналась - захотелось ей освободится от всего старого. Ясное дело, что никакие эти любовники больше в ее жизни не появились, ни в каком качестве - ни в старом, ни в новом. Одна зато появилась безмятежность и спокойствие. Тем более что уже и дочку было пора вести на занятия хореографией. А о чем думает мать, когда видит своего ребенка - в белой пачке, трогательную, нежную. Какие такие любовники? Ну?

Дальше больше. Так совпало, что в один день. Слава в этот день пришел под утро, пробирался на цыпочках в ванную, Алку не видел, она сидела на кухне и с удивившим тоже ее саму спокойствием наблюдала за его воровскими шажками на цыпочках. Да, да, Алка абсолютно спокойно - вот как он идет, крадучись, роется в шкафу, выискивая чего-нибудь чистого, глаженого, носки там, рубахи и прочее, а потом в прихожую на цыпочках и дверку за собой тихо закрыл, чтоб не скрипела, ключ в замке. "Чемодан в руке", - вспомнила Алка старую песенку. И все ей стало с этим самым Славой неинтересно. Сама она себя Алла вспомнила вдруг еще юной, доверчивой, ее улыбка - такая, будто впереди праздники. И что сейчас? Это она? Нет, конечно. И сама себе нынешняя была скучна. Захотелось отмотать весь клубок, распутать все узелки, вспомнить, почему эта пряжа, сверкавшая раньше глянцем и блеском нитей, яркими цветами, показалась сейчас грязным унылым мочалом. Свою жизнь захотелось отмыть, отстирать. И еще - чтобы Димка, сын, вспомнил другую мать, что была когда-то у него веселая, нежная мама; подарки под елку, на санках с горы, по лужам босой. Смеялась тогда мама, а не плакала, не пугала ребенка ночными стонами и перекошенным лицом.

Такой был день у обеих подруг - одни вопросы. Но ответы, верные, уже были получены. Начали потому что с главного - вспомнили о долгах, отдать долг собственному ребенку, начать с этого, а дальше... А дальше - ровные цветные рисунки прихотливых узоров. Твоя жизнь, только твоя.

Все уже было отплакано наперед, а впереди - смеяться громко, вот чего хотелось, над собой. А что ты чужая сама себе стала, так вернись к себе настоящей, тогда и жизнь встретит тебя улыбкой, сначала смутной, потом ободряющей, жизнь обязательно поверит, что ты возвращаешься к ней. Ничего не доказывать, любить ее благодарно, своего ребенка любить, друзей, даже вот это красное вино, что сейчас разлито в их бокалы, оно льется в души, согревает сердца и дает надежду, что все преодолимо. Однажды спроси себя: почему все не так? И вспомни, что есть главное - люди, которые ждут тебя. И ты сама ждешь. А за окном осень. А осень, чтобы ждать. А жить, чтобы жить.

Метки:
baikalpress_id:  43 979
Загрузка...