Бабье лето

Без любви можно сойти с ума. Можно есть, пить, ходить на работу, встречаться со знакомыми - по распорядку, как в больнице. Все равно - сон, не жизнь. Потому что жизнь там, где любовь. А потом выяснится, что и любви никакой не было, суета одна, как старухи-гадалки говорят со значением - пустые хлопоты. Но кто бы тогда убедил в этом Олю? Слушать никого бы не стала. Много кого она слушала, когда собралась замуж, едва восемнадцать исполнилось. Люблю, и все. Вот именно - все, потому что это "все" побоку. Большая любовь. Первая большая любовь.

Через два года разошлись, Оля с Катей на руках. Катя - дочка, Оля - мама. Только мозгов у этой мамы... Опять охота, чтоб любовь. Долгие разговоры с подругами и друзьями на эту тему. Причем подруги поумнее этой дурищи, матери-одиночки, потому что все разговоры о любви этим подругам не мешали все-таки учиться во всяких там институтах, университетах, на худой конец, в техникумах. Подруги - молодцы в любом случае. Они, значит, учатся, проводят вечера у полоумной Оли, которая их пичкает под завязку романтическими историями, очень искренне - тут уж ничего не скажешь. Подруги - открыв рот. Интересно, как в индийском кино. Главное - самой ничего делать не надо, в смысле, уходить из дома, идти на конфликт с родителями ради этой самой любви, бросать институты, университеты и техникумы, вообще ничего бросать не надо, потому что самой ничего этого дурацкого делать не надо, достаточно слушать Олю, пусть даже и с восторгом и почтением к ее переживаниям. Почти театр, но Оля-то живет вот этой самой эмоцией, которую в данный момент предлагает, швыряет. Бедная, конечно. Особенно на фоне вполне вменяемых и в некоторых случаях и респектабельных знакомых.

Олю, кстати, очень даже любили в домах ее многочисленных знакомых, друзей. Родители любили, всякие тетушки и бабушки. Потому что Оля, когда творила свои глупости во имя светлого своего чувства, никого за собой не вела, а наоборот, будто говорила: я - это я, а вам, дорогие Таня, Валя и Ксюша, там делать нечего. Опасно для жизни. Так что отбивала охоту у своих не очень стремящихся, в этом смысле, подруг начать переживать свой театр драмы и комедии.

Еще спасибо, что у Оли мама. Без скандалов, конечно, не обходилось - когда Оля сломя башку неслась в какой-нибудь там город на встречу с любимым. Потому что истории ее любви все сплошь с какими-то препятствиями. Женатые, ладно. В конце концов, где напасешься холостых? Но это были именно что иногородние жители, мало ей, значит, своих женатых, в родном городе, нет, охота было препятствий еще и прямых - в виде километров по железной дороге. Ах, да, телефон. Оля прикрутила к аппарату длиннющий шнур, чтоб, значит, если она в ванной или на балконе сидит, грезит, - чтоб звонок не пропустить. Понятное дело, что все об этот шнур запинались, телефон падал, разбивался, Оля его изолентой перематывала, такой раненый получался, как Олино сердце прямо. От этой любви другой бы просто коньки отбросил, Олина мама так и говорила в сердцах - сдохнуть можно. Но Оля-то! Птица феникс! Вечером в лежку, если звонка не дождалась или на данный период нет возможности нестись через всю страну на свиданку, только что не стонет, потом - бац - звонок под утречко, возлюбленные же тоже не очень озабочивались, что могут кого-то разбудить этим припадочным ночным звонком. Вели себя как дети, приспичило позвонить среди ночи - да пожалуйста, да только рады будут все. Олина мама подскакивала среди ночи перепуганная телефонной трелью, увидев дочечку, что-то в восторге кричащую шепотом в трубку, разворачивалась с естественной репликой - сдохнуть можно. Еще хорошо, что Катя спала крепко.

Но нервы же у всех не железные, в смысле, этим Олиным возлюбленным тоже приходилось несладко - выдержать такой натиск. С одной стороны, суровая сибирская простота и ясность, а с другой - все-таки хочешь не хочешь, а есть то, что некоторые называют обязанностями. Поэтому и уставший мужчина вспоминает, что в его лексике когда-то имелись слова "долг" и "обязанности". А еще, ах, да, слово "дети". Сына. Доча. Сил на Олю не было никаких! Просто никаких сил не было. Ей говорили простыми и скупыми словами то, что Оля по недоумию считала полной ерундой. Ей говорили, что жена - это жена, что мать детей, что с ней лучшие годы и очереди за молоком в студенчестве, и вообще жили тогда на одну, ну две стипендии. Вспоминалось все хорошее. Поэтому сама должна понять... Оля-то понять? Фигушки. Оля понимала только свое чувство любви и грядущее, как война, чувство разлуки.

В общем, две такие истории. Практически один в один, как под калечку. Вот прямо до ненависти - в смысле, эти мужики потом Оле прямо в ее полные слез глаза смотрели с ненавистью. Куда-то всегда что-то девается. Был один - за ним на край света, он не возражал, с собой звал. Пошли, дескать, Оля, со мной на край света. Да Оля-то, да по морозу, да босиком!

Вообще-то сейчас, когда прошло время, да что там, целая жизнь прошла, а иногда кажется, что прошло все, этим женам, этим двум женщинам, с которыми остались (а если совсем по-честному, то и никуда и не уходили, и не собирались уходить) эти Олины возлюбленные, этим женщинам нужно бы Оле сказать спасибо. Потому что, когда в их жизни с мужьями наступил естественный период то ли затишья, то ли охлаждения, то ли вообще скуки, появилась Оля. Вот именно такие Оли, ничего не требующие, просто любившие до одури, молча ждавшие на том конце провода, на том конце света, и спасли их браки. Именно от них повзрослевшие, умудренные опытом предательства и убийства возвращались мужья. После того как угробили Олину жизнь. Раскаялись. Понесли суровое наказание в виде этой молчаливой каторги жениного презрения. А потом же все забылось, как забывается в жизни все. Только под утро приходит какой-то силуэт, чьи-то слезы текут по щекам. Но взмыли в воздух все самолеты. И все поезда отстукивают "Прощание славянки". Точка. И мир вам, неполюбившие.

Теперь про Катю. Потому что, может быть, Оля и совершала бы дальше свои геракловы подвиги во имя любви, но квартира-то малогабаритная, две комнаты, развернуться негде. А Кате, вот дети-то растут, между тем семнадцать. Так, школу проехали, последний звонок (тоже да - выраженьице - про последний звоночек, ужас), выпускной с истерикой (это платье не надену), четверочный аттестат (это спасибо бабушке, билась над уроками, потому что мать...). Ладно, про мать. Короче, абитура. Никаких никто не сдал экзаменов - вообще никаких, ни на три, ни даже на два, потому что на экзамены не пошли, а пошли гулять по скверам и паркам с молодым человеком, старше на три года. Любовь. Мать за голову. И что? За ремень прикажете? Тут любовь - и, ах, няня... я влюблена. Таня, фактически, Ларина. Долго они так гуляли, очень долго, наверное, месяц, а потом вещички какие-то, пока мать на работе, бабушка - на рынок, собраны, и отправились молодые влюбленные в город Ангарск. Спасибо еще - догадалась позвонить. Мол, все хорошо. Хорошо и было, пока родители молодого человека не вернулись, так сказать, с поля, они геологи и с малых лет оставляли своего сына на попечение родственников, а тут какое попечение, здоровый лоб вымахал, что к нему приставлять охрану? Мальчик сразу в кусты, потому что одно дело - перед Катей ломаться и взрослого корчить, а другое дело - суровые родаки. Катя стояла озадаченная, потому что в семнадцать кажется, что если тебе говорят утром, что любят, то к обеду будут говорить, что любят очень-очень. А мальчик говорил не то, все не то, это ее чуткое ухо слышало. Ладно бы просто перепугался, тут ясно все, родителей все боятся, но чтоб так в отказ, когда еще Катю маманя эта геологическая назвала особой, слово звучало, как обидное прозвище. Мальчик не двинулся даже в сторону двери, когда Катя поплелась на выход с вещами. Мальчик вообще отвернулся, ему все захотелось забыть, и плакать, плакать, и просить прощения, и с высохшими слезами потом, едва переведя дух и поверив в возможность все исправить, сидеть рядом с родителями, слушать их упоительные рассказы. И ничего не было.

Про то, что у маленькой Кати будет маленький ребенок, сообщила Оле ее мать. Катя равнодушно подтвердила. Оля робко предложила поставить отца в известность, Катя с кривой и взрослой улыбкой предложение отмела, как ей лично не нужное и ребенку не нужное. Оля что-то лепетала. Все очень растерялись и пришли в себя как следует только после рождения Степы.

Бабушка, теперь прабабушка, выдохнула с облегчением:

- Слава Богу, пацан, а не эти дуры. Головы - как редьки.

Дальше все переменилось, потому что Катя захотела учиться и велела матери сидеть с ребенком. Оля вякнула насчет своей работы, Катя строго напомнила:

- А кто со мной сидел, пока я была маленькая? Бабушка и сидела, значит, это твой долг и мне, и бабушке.

- А что, справедливо, - подумала вдруг Оля и неожиданно повеселела.

С работой, кстати, все естественным образом устроилось. Степа, в отличие от болезненной Кати, криками и капризами не донимал никого - рос и радовался, а Оля с восторгом и запоздалым раскаянием смотрела на человека, который будет счастливее, умнее и добрее их всех, вместе взятых.

Потом в этой гармоничной жизни были эпизоды, которые при других обстоятельствах, может быть, и перевернули бы жизнь Оли, но сейчас, когда спасительное вспомнилось - сначала страдания, после страданий терпение, с терпением приходит опыт, а опыт дает надежду, Оля уже не связывала слово "счастье" с тяжким биением крови, с туманом в голове - всем тем, что называла она любовью к мужчине, что мучило ее близких, ее дочь, ее мать.

В разные вечера приходили они, им казалось, что возвращались, - голосами в телефонных трубках, визитами натурально пред светлые очи, вплоть до подношения букетов и тортов в парадной упаковке. Муж этот сначала, тот, первый, смутно запомнившийся отец Катечки. Сама Катечка посидела с часок, с внимательным любопытством разглядывала папеньку, потом все, что интересовало, было изучено, сфотографировано, а фотка сложена на самое дно ящичка под названием "память". Авось пригодится.

Муж этот бывший храбрился и придумал и за себя, и за Олю обстоятельства, которые их разлучили и помешали быть вместе, монолог. Грустно и глупо. Да и не вовремя, потому что обещала Степке порисовать с ним, Степа сидел рядом, надувшись и разобидевшись на весь свет, что из-за постороннего скучного дядьки они сидят уже вон сколько времени, вместо того чтобы идти рисовать замечательными красками, название у которых смешное - пастель.

После его ухода Олина мать спросила:

- А зачем он приходил?

И никто не знал ответа, наверное, даже он сам.

Потом еще были звонки от тех дальних, не ставших близкими. Муторное и напряженное молчание, расспросы: ты с кем, ты как, подразумевалось - одна ли, позовешь? И это было издалека, как из фильма, который посмотрел и забыл. Оля с облегчением положила трубку. А на следующий день и не вспомнила, что кто-то звонил. Тоже мне - колокола памяти.

Было самое начало сентября, среди нудного дождя наступила вдруг пауза, и осень, наплакавшись всласть, вдруг встряхнулась, распахнула все свои шкафы и комоды и взялась примерять шикарные туалеты - и цветы, и шелка, и ароматы. Оля, поддавшись праздничным уговорам подружки-осени, вдруг тоже рванула в своем бабьем веселье - захотелось и одежд, и прогулок.

- Степа! Посмотри, мне идет?

Степа выбор наряда одобрил, и отправились они на прогулку - женщина и ребенок. Там, среди палой листвы, брели молча и торжественно.

- Присядем, - предложила Оля, выбрав симпатичную скамейку, и сидели так, откинувшись на спинку, и смотрели долго в отцветающее небо, долгая синева.

А напротив - уже потом увидели - человек глаз с них не спускал в восторге. Редко ведь встретишь красивых людей, чтоб наслаждались молчаливым общением и смотрели в небо, смотрели друг на друга с обожанием и перемигивались. Что говорить - родные люди. Увидел и почувствовал в нем своего Степа.

Степа и предложил:

- Пойдем с нами чай пить, а то мы тут гуляем-гуляем, а есть когда будем?

Вот так среди осени Оля и встретила свое лето. Бабье лето. Ждать нужно уметь, вот что.

Метки:
baikalpress_id:  44 134